— Дьявол! — донёсся откуда-то сбоку хриплый голос Дойла, и от этого короткого, сухого доклада у меня внутри что-то оборвалось — впервые за долгое время эта фраза относилась не к чужим потерям, а к нашим собственным.

Мы продолжали карабкаться, прижимаясь к камням и стволам, отвечая огнём короткими, точными очередями там, где позволял угол обстрела. Пуля просвистела в считанных дюймах от моего виска, срезав ветку прямо над головой, и я невольно пригнулся ниже, вжимаясь в мокрую от вечерней росы землю.

— WIA, двое! — снова крикнул Дойл, и следом ещё один голос, откуда-то слева: — Ещё один KIA, сэр, Медоуза убило!

Молодой Медоуз, тот капрал, что ещё год назад с гордостью показывал мне свои сорок патронов перед Антиетемом, теперь лежал где-то на этом каменистом склоне, и у меня не было ни секунды, чтобы остановиться и осмыслить эту потерю, — только двигаться дальше, вверх, туда, где решался исход этого вечера.

Ближе к вершине сопротивление федералов стало ещё плотнее — они успели, судя по всему, подтянуть подкрепление, и теперь огонь шёл уже не только с фронта, но и с флангов, простреливая узкий проход между валунами, через который нам предстояло протиснуться, чтобы добраться до самих позиций противника.

— Гранаты есть? — крикнул я ближайшему ко мне сержанту.

— Три штуки, сэр, не больше!

— Пускай в дело, по моей команде!

Мы забросали ближайший бруствер тем, что было под рукой, — взрывы прогремели почти одновременно, взметнув фонтаны земли и каменной крошки, и в образовавшейся на секунду паузе, пока федералы приходили в себя от контузии, мои люди рванулись вперёд последним, отчаянным броском.

То, что последовало дальше, я запомнил обрывками, как это всегда бывает в ближнем бою: штыковая схватка за брустверами, крики, хруст ломающихся костей, кровь, заливающая камни под ногами. Я сам столкнулся лицом к лицу с федеральным сержантом, бросившимся на меня со штыком наперевес, — уклонился в последний момент, ударил прикладом снизу вверх, почувствовал, как хрустнула челюсть под ударом, и он повалился назад, роняя винтовку.

А затем, так же внезапно, как всё началось, сопротивление сломалось. Не постепенно, не медленно откатываясь, а разом — будто невидимая пружина, державшая всю оборону в напряжении, лопнула одновременно у всех защитников холма. Федералы побежали — бросая оружие, ранцы, даже раненых товарищей, — скатываясь вниз по противоположному склону в панике, которую я меньше всего ожидал увидеть после такого ожесточённого получаса боя.

— Они бегут! Бегут, чёрт подери! — закричал кто-то из моих людей, не веря собственным глазам.

* * *

Следующие два дня слились в одну сплошную, почти бессвязную мешанину боя, отдыха урывками и снова боя — то, что бывалые солдаты называют между собой просто "кашей", потому что никакого иного, более осмысленного слова для этого состояния не существует. Федералы не собирались мириться с потерей Калпова холма. Едва рассвело, как склоны, которые мы захватили накануне ночью с таким трудом, снова покрылись наступающими синими цепями, пытающимися отбить утраченную позицию. Мы отбивались из-за тех же брустверов, что штурмовали накануне, — теперь уже наша очередь была стрелять сверху вниз по карабкающимся по склону фигурам, и в этой мрачной симметрии было что-то, что заставляло меня то и дело вспоминать вчерашний вечер, только с другой стороны прицела.

— Слева, слева заходят! — крикнул кто-то, и я едва успел развернуться, как из-за ближайших валунов вынырнула группа федералов, каким-то образом просочившаяся сквозь наши боевые порядки в обход основной атаки.

Завязалась свалка — не бой в классическом понимании, а именно свалка, штыки, приклады, кулаки, крики на два языка одновременно, дым от выстрелов в упор, застилающий глаза. Я не помню точно, сколько человек застрелил или заколол в те несколько минут хаоса, — только обрывки: чьё-то искажённое лицо в дюйме от собственного, звук ломающихся костей, горячую, липкую влагу, заливающую рукав мундира, которая могла быть как чужой кровью, так и моей собственной.

Атака захлебнулась, откатилась, — и почти сразу же началась следующая, с другого направления, будто федералы решили прощупать каждый ярд нашей обороны по очереди. К полудню счёт потерь окончательно спутался: Дойл докладывал цифры уже не по каждому эпизоду отдельно, а суммарно, за час, за два, — WIA, KIA, снова WIA, будто мы вели не сражение, а какую-то мрачную бухгалтерию человеческих жизней.

Патроны кончались быстрее, чем мы успевали их пополнять, — резервные ящики, которые прежде казались неисчерпаемыми, к вечеру второго дня опустели почти полностью, и мы стали экономить каждый выстрел с той же лихорадочной скупостью, с какой скупец считает последние монеты. Дым не рассеивался вовсе, висел над склоном плотной пеленой, смешиваясь с запахом пороха, крови и чего-то ещё, тошнотворно-сладкого, что ни с чем не спутаешь, стоит унюхать однажды.

Где-то на второй день, в перерыве между очередными накатами атак, я на несколько минут присел за грудой камней рядом с Хоскинсом — тем, что когда-то шутил про "погодку для прогулки" перед Антитемом, — и заметил, что он молчит, глядя куда-то в пустоту, не притрагиваясь к флаге с водой, которую я протянул.

— Хоскинс?

— Брата моего убило, сэр, — сказал он, не отрывая взгляда от дыма над склоном. — В соседней роте служил. Утром узнал.

Я не нашёл, что ответить, — да и не было, наверное, слов, способных что-то исправить в такой мешанине смерти, что царила вокруг нас третьи сутки подряд, — и просто положил руку ему на плечо, прежде чем нас снова позвали в строй, потому что федералы, судя по нарастающему гулу снизу, готовили очередную атаку.

* * *

Дым стоял такой плотный, что солнце сквозь него казалось тусклым медным пятном, а не небесным светилом, — и в этом дыму рота держала левый фланг, прикрывая батарею Пикенса, чьи орудия били по наступающим цепям почти без пауз, пока хватало снарядов и пока хватало рук их подавать. Снаряд лёг слишком близко — я не увидел разрыва, только почувствовал, как земля дёрнулась под ногами, и краем глаза заметил, как одна из фигур у орудия переломилась и осела, будто из неё разом вынули все кости.

— Прикрывайте! — крикнул я своим, и бросился туда, петляя между воронками, не думая ни о чём, кроме того, что фигура на земле — знакомая, слишком знакомая, чтобы позволить себе роскошь колебаться.

Пикенс был жив — это я понял ещё на бегу, услышав его хриплый, прерывистый стон, — но нога ниже колена была залита кровью, и лицо его уже приобретало тот восковой, серый оттенок, что я слишком хорошо запомнил ещё с того давнего вечера у Петтигрю.

— Держись, — сказал я, хватая его под мышки и волоча назад, к воронке, прикрывавшей нас от прямого огня. — Держись, чёрт тебя дери, слышишь меня?

Он что-то невнятно пробормотал, и я, задыхаясь от натуги и от дыма, забивавшего лёгкие, продолжал говорить — не столько ради него, сколько для того, чтобы заглушить собственный страх звуком собственного голоса.

— Моя сестра положила на тебя глаз, дурак ты этакий, — процедил я сквозь зубы, перетаскивая его через край воронки в относительное укрытие, — и будь я проклят, если позволю тебе умереть здесь и расстроить её на всю оставшуюся жизнь. Так что даже не думай, слышишь? Не сегодня.

Пикенс приоткрыл глаза — мутные, полные боли, но всё ещё с проблеском упрямого, мальчишеского огонька, — и, когда я уже перевязывал ему ногу жгутом, оторванным от собственной рубахи, прошептал, едва разбирая слова:

— А откуда... мистер Лафайетт... откуда вы знаете, что она...

Договорить он не успел — то ли от боли, то ли от слабости, — и голова его снова безвольно откинулась назад, оставив вопрос висеть в пропахшем порохом воздухе между нами.

Времени на то, чтобы дождаться когда он придёт в себя, у меня всё равно не было. Санитар — совсем молодой парень, которого я прежде и не видел, — вынырнул откуда-то сбоку, будто из-под земли, и я передал ему Пикенса с рук на руки, коротко бросив: "Жгут держать, нести аккуратно, ранение серьёзное, но жить будет", — и тут же развернулся обратно, туда, где ещё продолжали грохотать орудия и трещали винтовочные залпы. Я больше не мог сказать, чем именно закончится этот день. Где-то к северу, по звукам, судя по всему, шло встречное наступление наших частей, но с чем оно столкнулось — с успехом или с провалом, — понять было решительно невозможно из этой единственной точки, где я находился, среди дыма, воронок и не смолкающего грохота. Мир сузился до нескольких десятков ярдов вокруг — своих людей, чужих цепей, показывающихся и исчезающих в пелене дыма, — и никакой генеральской карты, никакого общего замысла битвы для меня в этот момент попросту не существовало.