— И как ты это себе представляешь? — спросил он. — Две с половиной тысячи тонн. Куда?

— Не больше восьмидесяти тонн в одном месте, — сказал Генри. Он, очевидно, обдумывал это не сейчас, а давно, может быть, с того самого дня в конторе. — Миля между складами, лучше две. Подальше от жилья, от дорог, от железной дороги. Ни угля, ни серы, ни хлопка, ни сена рядом. Ни одной лампы внутри, ни одной трубки у двери. Пол сухой, крыша целая. У каждого склада свой сторож, и сторожа не знают друг друга. Серу, когда придёт, — на тот берег, в Каролину, и как можно дальше отсюда.

— Восемьдесят тонн, — повторил Йеремия. — Это тридцать с лишним складов, Генри. Тридцать сторожей. Тридцать хозяев, которым надо платить и которым надо врать.

— Да.

— Ты понимаешь, сколько это стоит?

— Сгоревший квартал стоит дороже.

Йеремия хотел ответить, что никакой квартал ещё не сгорел и что опасаться пожара на складе удобрений — всё равно что бояться утонуть в бочке с патокой. Но лицо кузена его остановило. Он видел на этом лице за последний год многое: скуку на смотринах, азарт над конторскими книгами, упрямство над чертежами. Такого — никогда. Генри смотрел на пакгауз так, как смотрят на место, где однажды уже что-то случилось. Хотя ничего здесь не случалось, Йеремия знал это наверняка: он вырос в этом квартале.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он. — Про пожары. Про то, что нельзя в одном месте.

Генри ответил не сразу.

— В одном порту, — сказал он наконец, медленно, будто вытаскивал слова откуда-то из глубины, — несколько лет держали на складе в гавани, у самого города, две с лишним тысячи тонн… похожего вещества. Забыли про него. Никто не отвечал, никто не проверял. А потом рядом начался пожар. Половины порта не стало. И половины города рядом.

— В каком порту?

— В Бейруте[14].

Йеремия удивлённо поднял брови.

— В Бейруте с лета режут друг друга друзы и марониты[15], — сказал он. — Об этом пишут все газеты, с июня. Французы послали туда войска. Про склады там не было ни слова.

Генри посмотрел на него странным, долгим взглядом, и Йеремия потом не раз вспоминал этот взгляд, а объяснить его себе не мог.

— Ещё напишут, — сказал Генри.

Рэнсом кашлянул и принялся с преувеличенным интересом разглядывать сходни.

Йеремия вздохнул, открыл книгу на новой странице и вывел наверху: «Склады. По восемьдесят». Потом поднял голову и крикнул бригадиру грузчиков, чтобы тот останавливал своих людей и начинал всё сначала, только в обратную сторону.

* * *

Тридцать один склад он искал всю зиму. Рисовые мельницы на отцовских плантациях вверх по реке: кирпичные и сухие, стоявшие пустыми между урожаями. Каменный погреб старой табачной фермы в округе Эффингем, хозяин которой три года как уехал в Техас и ничуть не возражал, чтобы его погреб приносил хоть какой-то доход. Два амбара у Оукхерста, на суглинке, подальше от реки. Сарай для хлопкоочистительной машины в Бетани, которую давно перенесли под новую крышу. Склад при лесопилке у Эберкорн-Крик: лесопилка закрылась, а склад остался. Четыре амбара в глубине штата, у Миллена, у Мейкона, куда мешки нужно было везти по Центральной дороге.

Каждому хозяину Йеремия рассказывал про удобрение. Каждому оставлял на пробу мешок, а иногда и два. Половина округа к Рождеству удобряла этим грядки на огородах и хвалила.

Из-за вагонов на Центральной дороге он поругался весной. Удобрению вагонов не давали никогда, поэтому Йеремия заказал их под хлопок, как заказывал каждую осень, а мешки велел закрыть рогожей. Начальник станции, приземистый человек с бакенбардами, упёрся: хлопок стоит у всех пристаней, вагонов нет и не будет до мая. Йеремия кричал на него в конторе дороги, громко и, как ему казалось, весело. Начальник не уступал. У стены стоял худой молчаливый немец в пыльном сюртуке, инженер дороги, и слушал. Когда Йеремия набрал воздуха для второго захода, немец подошёл к начальнику и сказал ему что-то тихо, почти на ухо. Йеремия не расслышал ни слова. Начальник станции покраснел, покосился в окно, на платформу с рогожами, и через пять минут вагоны нашлись. Йеремия так и не узнал, что ему сказали. Немец ушёл раньше, чем он успел спросить.

Остальные три барка пришли один за другим, с декабря по май. Ливерпульский, «Мэри Кэмпбелл», в феврале, на два дня позже обещанного. Второй гамбургский, «Анна Луиза», в конце марта. Последним, с опозданием на три недели из-за шторма у мыса Горн, пришёл чилийский «Эсперанса». К тому времени над Самтером уже спустили флаг, Линкольн объявил блокаду южных портов, а газеты гадали, когда у входа в Саванну встанет первый федеральный корабль. Чилиец вошёл в реку ночью, с лоцманом, которого Йеремия разбудил в три часа утра и которому заплатил втрое. Через несколько дней у бара Тайби показался первый дым. Двадцать шесть тысяч мешков были на берегу.

Сицилийская сера пришла в Чарльстон, на двух английских бригах, и Роберт, по просьбе Генри, отправил её вглубь Каролины, за Колумбию, на ферму, о которой даже Йеремия не знал, где она.

Он ворчал всю весну. Ворчал, считая сторожей. Ворчал, когда хозяин табачной фермы, вернувшись из Техаса раньше времени, потребовал удвоить плату. Ворчал, когда мул, тянувший телегу из Оукхерста, сломал ногу на гати и полдня пришлось перекладывать мешки на другую телегу под дождём. Ворчал на кузена, на Рэнсома, на Бейрут, где режут друг друга друзы и марониты и где не было никаких складов.

В июне, за десять дней до того, как он уехал в армию, в Бетани ударила молния.

Йеремия приехал туда к рассвету, верхом, загнав лошадь. Сарай для хлопкоочистительной машины сгорел дотла, вместе с крышей, стенами и деревянным полом. Огонь, рассказывал сторож, старый Сайрус, с опалёнными бровями и обмотанной тряпкой рукой, был белый, как днём, и ревел, как паровоз. Его заливали водой из ручья всей округой, ведрами, до полуночи, и вода с шипением уходила в пламя, ничуть его не убавляя. Горело, пока было чему гореть, а потом погасло само. На месте сарая лежало чёрное пятно, местами спёкшееся в блестящую корку, похожую на стекло. Деревья вокруг обуглились на тридцать шагов. До ближайшего жилья было больше мили. Никто не погиб.

Йеремия долго стоял у края пятна, держа лошадь в поводу. Там было семьдесят восемь тонн. Он подумал о пакгаузе на Факторс-Уок, где в октябре собирался держать шестьсот сорок. О хлопке в соседних дверях. Об угольном складе. О мостиках над спуском к причалам, где в любой час дня толпились маклеры, клерки и мальчишки-посыльные. Посчитать он не смог: мысль обрывалась на первой же цифре.

Он вернулся в Саванну к вечеру, нашёл Генри в конторе и рассказал ему всё. Кузен выслушал, не перебивая, потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на реку.

— Никто? — спросил он, не оборачиваясь.

— Никто. Сайрус обжёг руку.

— Скажи, чтобы ему заплатили за полгода. И чтобы Шульц посмотрел руку.

Больше он ничего не сказал. Не сказал «я же говорил». Йеремия потом думал, что именно за это, за то, что кузен не сказал «я же говорил», он и перестал ворчать. В тот же вечер он вписал в книгу новую строку: «Бетани — сгорело. Итого тридцать».

— Тридцать, — сказал Йеремия вслух.

Роберт поднял глаза от гроссбуха.

— Что?

— Тридцать амбаров. Я сказал «тридцать». Их было тридцать один.

— Я помню про Бетани, — сказал Роберт. — Я оплачивал счёт плотника, который строил новый сарай. Кстати, переплатил: плотник, узнав, что у нас там «удобрение», запросил вдвое за то, что ставит сарай на проклятом месте. Твоя мать считает, что это была кара за гордыню. Твой отец считает, что за неуплату страховки. Я считаю, что за неудачный выбор места. Одна молния на тридцать один склад за два года — это разумный процент.

Йеремия усмехнулся.

— Генри не сказал губернатору, откуда Рэнсом берёт кислоту?