Бежать под огнём — не то же самое, что бежать где угодно ещё. Пространство вокруг вдруг становится плотным, вязким, будто воздух сам сопротивляется каждому шагу, а звуки — свист, режущий с двух сторон, глухие шлепки пуль о землю совсем рядом — превращаются в отдельный, самостоятельный кошмар, идущий параллельно с тем, что творится в голове. Я не думал о храбрости в тот момент — только считал шаги до бреши и прикидывал, сколько у меня людей под рукой, чтобы её заткнуть.
Добежав, я увидел всё сразу: троих солдат Тумбса, лежащих неподвижно там, где упали, ещё двоих, пятящихся с пустыми, бесполезными уже винтовками в руках, и сержанта — немолодого, с окровавленной повязкой на плече, — пытавшегося удержать хоть какое-то подобие строя из горстки оставшихся людей.
— Ко мне! — крикнул я своим, кто был ближе всего, — Медоуз, Хоскинс, ещё двое, чьих имён я в ту секунду не вспомнил, — Заполнить разрыв, живо!
Мы залегли там же, где упали убитые солдаты Тумбса, — не было времени искать более удобные позиции, — и я, прежде чем открыть огонь сам, заметил в паре шагов от себя раненого сержанта, того самого, с окровавленным плечом, который пытался подняться и не мог, нога у него была вывернута неестественно, явно сломана при падении.
— Сэр, оставьте меня, — прохрипел он, увидев, что я потянулся к нему, — уходите, не до меня сейчас...
Я не ответил, просто схватил его за портупею и рванул на себя, оттаскивая за ближайший валун, одновременно другой рукой вскидывая винтовку и стреляя почти не целясь в сторону моста, где очередной федеральный солдат уже занёс ногу на камни переправы. Тот упал, то ли от моей пули, то ли от чьей-то ещё — в этой мешанине выстрелов было уже невозможно разобрать, чья пуля кого настигла.
— Держитесь тут, — сказал я сержанту, укладывая его за камнем настолько надёжно, насколько позволяла спешка, — и не двигайтесь, пока не позову санитаров.
Он что-то прохрипел в ответ — не то благодарность, не то ругательство сквозь боль, — но я уже не слушал, разворачиваясь обратно к разрыву, который мои пятеро человек с ходу превратили в подобие позиции: залегли, кто где смог, и открыли огонь по колонне, всё ещё пытавшейся продавить переправу.
Разница была видна почти сразу — не потому что нас было много, а потому что мы стреляли иначе, экономно, прицельно, туда, где скапливались федералы, а не туда, куда указывал очередной выкрик команды. Атака, и без того захлебнувшаяся у моста под огнём основной части роты, теперь получила ещё один, неожиданный для себя очаг сопротивления там, где минуту назад была брешь.
— Патроны кончаются, сэр! — крикнул мне Медоуз, лихорадочно шаря по подсумку.
— Ящик у камней слева, — я мотнул головой в сторону, не отрываясь от прицела. — Дойл распорядился, помнишь?
Он метнулся туда ползком и вернулся с горстью новых патронов, и в этот момент я почувствовал, как что-то обожгло мне левое предплечье — не пуля, судя по ощущению, а осколок камня, выбитый ударом рядом, — и лишь мельком, краем сознания, отметил это, не позволяя себе отвлечься дольше секунды. Разбираться с царапинами предстояло потом, если это "потом" вообще случится.
Колонна федералов, наткнувшись на неожиданное сопротивление там, где рассчитывала на лёгкий прорыв, замешкалась — и этой заминки хватило, чтобы Дойл со своей частью роты, разобравшись с ситуацией на мосту, перебросил ещё нескольких стрелков нам в помощь. Брешь, минуту назад грозившая обрушить весь фланг, снова стянулась в узкую, но держащуюся линию.
Я оглянулся на раненого сержанта — тот всё ещё лежал за камнем, бледный, но в сознании, — и крикнул одному из подоспевших:
— Санитаров сюда, живо! WIA, нога сломана, сам не дойдёт!
Второй волне, как и первой, суждено было откатиться — на этот раз медленнее, тяжелее, оставляя за собой ещё больше тел на мосту и подступах к нему, — но я уже понимал, глядя на дорогу за рекой, что это не конец. Где-то там, за очередным поворотом, укрытым остатками рассеивающегося тумана, наверняка готовилась третья колонна, и у меня не было ни малейшей уверенности, что следующая брешь окажется такой же узкой, как эта.
* * *
Третья колонна оказалась самой страшной — не потому что шла иначе, чем первые две, а потому что за спиной у неё, судя по грохоту, подтягивались уже не один, а сразу несколько полков, будто Бёрнсайд наконец решил не размениваться на постепенное просачивание и бросить в этот узкий каменный коридор всё, что у него было под рукой.
— Патроны счита-а-а-ать, — протяжно крикнул я вдоль линии, хотя знал: считать было особо нечего, ящики у ног пустели куда быстрее, чем хотелось бы, а третья волна атаки только начиналась. Они шли теперь не единой плотной колонной, а несколькими одновременно, будто наконец поняли: пока весь огонь роты сосредоточен на одном узком месте, нужно просто перегрузить его числом сразу с нескольких направлений. Часть синих снова бросилась на мост, часть — я это скорее почувствовал, чем увидел сквозь дым, — попыталась спуститься прямо к воде южнее, там, где берег был не так крут.
Мост держался — держался страшной ценой, но держался. Тела на камнях лежали уже такими грудами, что задние ряды атакующих спотыкались о павших, теряли равновесие, попадали под следующий залп прежде, чем успевали подняться. Я видел, как один сержант-северянин, пытаясь перепрыгнуть через сваленные друг на друга тела товарищей, поскользнулся в луже крови на камне и с криком рухнул прямо в реку — а следом за ним, чуть замешкавшись, ещё двое, не удержав равновесия на скользких от крови плитах.
— Дойл, держим центр! — крикнул я, перезаряжая сам, чувствуя, как плечо саднит от отдачи после десятков выстрелов подряд. — Хоскинс, левее забирай, туда лезут!
Но именно тогда, в самый разгар этой третьей, самой кровавой атаки на мост, ко мне подполз связной — молодой парень из штаба бригады, бледный, задыхающийся, с грязью и кровью на щеке, явно не своей.
— Капитан Лафайетт! Генерал велел передать — южнее, у брода, федералы переправились! Уже на этом берегу, заходят во фланг всей линии!
Вот оно. Всё это время, пока мы держали мост намертво, пока каждая новая волна разбивалась о наш огонь, как о скалу, — где-то в стороне, там, куда не доставал ни мой взгляд, ни моя винтовка, противник просто обошёл нас по воде, там, где обходить было проще и не нужно было платить кровью за каждый шаг.
Я на секунду замер, взвешивая. Мост под нами всё ещё был устлан телами атакующих, всё ещё не пройден ни одним федеральным солдатом с оружием в руках, — формально, буквально, эта переправа так и осталась за нами до последней минуты боя. Но какая разница, удержан мост или нет, если через четверть часа федералы окажутся у нас за спиной, отрезая от остальной бригады?
— Дойл! — крикнул я, уже поднимаясь на ноги в полный рост, невзирая на риск. — Сворачиваем! Организованный отход, третий эшелон первым, я прикрываю с последней группой!
— Сэр, мы же держим мост!
— Мост держать больше некому и незачем — они уже позади нас. — Я махнул рукой в сторону тыла. — Уходим сейчас, пока проход свободен, или останемся здесь навсегда. Живо!
Не было ни секунды на споры, и Дойл, к его чести, не потратил её — тут же начал разворачивать роту по заранее продуманному, ещё с утра оговорённому порядку: сначала раненые и те, кто уже расстрелял почти весь боезапас, затем основная масса, и лишь в последнюю очередь — прикрывающая группа, куда я включил себя и ещё десяток самых хладнокровных стрелков.
Отход под огнём — задача едва ли не страшнее самого боя: нужно двигаться спиной к противнику, отстреливаясь короткими перебежками, не позволяя себе ни паники, ни излишней спешки, потому что и то, и другое убивает вернее пули. Я расставил своих полукругом, прикрывающим отход основной массы роты, и мы отходили короткими рывками — залп, перебежка, залп, перебежка, — держа дистанцию, не позволяя федералам, уже начавшим спускаться с высоты позади нас, сблизиться настолько, чтобы решить дело штыками.
