— WIA у переднего эшелона, двое, ходячие! — донёсся до меня голос Медоуза откуда-то сзади.

— Тащите с собой, не бросать! — крикнул я в ответ, оглядываясь на мост в последний раз.

Он так и остался за нами — пустой, если не считать сотен тел, устлавших его камни от края до края, — единственный клочок земли за весь день, который федералы штурмом не взяли, а просто обошли, потому что штурмом это оказалось им не по силам. Горькая, ничего не решающая в итоге победа: мост наш, но позиция потеряна, и через час, может быть два, весь этот берег реки всё равно окажется под федеральным контролем, потому что где-то в другом месте, за пределами моего зрения и моей власти, случилось то, что я не мог предотвратить при всём желании.

Мы отошли на новый рубеж — уже не гребень над рекой, а линия чуть дальше, у самой окраины Шарпсберга, — без паники, без брошенного оружия, без потерянных строем людей, ровно так, как и должен отходить дисциплинированный отряд, а не толпа, бегущая от страха. Дойл выстроил роту заново, пересчитал живых, доложил цифры — и цифры эти, на фоне того, что творилось у моста весь этот долгий, кровавый день, звучали почти неправдоподобно скромно.

Позже, много позже, я узнаю, что южнее нас в тот же час рушились и держались другие участки линии, что Ли весь день балансировал на грани катастрофы и всё же устоял, а к вечеру начал стягивать войска назад, за Потомак, — не из-за одного моста, не из-за одной моей роты, а потому что у армии, при всём мужестве её людей, банально заканчивались боеприпасы, провизия, резервы. Ни один отдельный капитан, сколько бы патронов он ни сэкономил, сколько бы жизней ни сберёг у одной-единственной переправы, не мог изменить этой простой, безжалостной арифметики целой кампании.

* * *

Утро после боя выдалось неестественно тихим — не той пугающей тишиной, что бывает в разгар сражения между атаками, а тишиной уставшего, обескровленного лагеря, где даже лошади, казалось, ступали тише обычного, будто боялись потревожить сон тех немногих, кому удалось хоть немного поспать.

Приказ пришёл с рассветом, без суеты, без паники — просто явился адъютант, зачитал распоряжение спокойным, нейтральным голосом, каким объявляют смену караула: армия отходит за Потомак, организованно, эшелонами, начиная с обозов и раненых. Ни слова о причинах, ни намёка на то, что мы, собственно, весь вчерашний день удерживали свои позиции — мост так и остался за нами, если уж на то пошло, и всё же приказ был однозначен: сворачиваться и уходить.

Рота восприняла это молча, без ропота, хотя я видел на лицах немой вопрос, который никто не решался задать вслух офицеру. Дойл занялся сборами, не проронив ни слова, но я заметил, как он переглянулся с Хоскинсом, а тот пожал плечами — мол, начальству виднее.

Настоящие объяснения, как это обычно бывает в армии, ходили не через приказы, а через сдержанный шёпот между офицерами — те тоже толком ничего не знали наверняка, но держались ближе к штабным, и слухи до них долетали раньше, чем до рядовых.

— Подкреплений из Мэриленда не будет, — сухо сказал один из капитанов Тумбса, поравнявшись со мной на марше, понизив голос, хотя рядом и без того никого не было. — Рассчитывали, что здешний люд к нам повалит, едва мы через границу перейдём. А тут что — горцы да немчура, сроду ни одного негра в глаза не видавшие, пашут сами не хуже мула. Им наше дело — как медведю в цирке, поглазеть поглазят, а под ружьё не встанут. Оно, может, к востоку, к заливу, где плантации да рабы, там бы иначе вышло — да мы ж туда не пошли, генерал Ли восточней Фредерика не сунулся.

Он сплюнул в пыль.

— А те немногие, кто бы и рад был, — те федералов боятся хуже чёрта. У них тут два года как войска стоят, каждого встречного-поперечного в тюрьму суют за одно слово худое про Линкольна.

— Откуда знаете?

— Так, краем уха у штабных. — Он пожал плечами, не желая вдаваться в подробности источника. — Людей мало, снабжение хромает, боеприпасы на исходе после вчерашнего. Говорят, будто у некоторых полков совсем плохо с патронами.

Я не стал переспрашивать дальше — не по чину было выпытывать у равного по званию то, что и ему самому досталось лишь обрывками, — но и без уточнений было ясно: причина отступления, каковы бы ни были её точные цифры, лежала не в исходе вчерашнего боя, а в чём-то куда более прозаичном и куда более неумолимом, чем храбрость или трусость на поле боя. Слух этот, конечно, никто не подтвердил бы официально — ни один штабной офицер не признался бы открыто рядовому капитану, что армия отступает не потому, что проиграла бой, а потому, что физически нечем его продолжать. Но арифметика была слишком простой, чтобы её долго скрывать: край, который должен был встретить нас как освободителей, встретил в лучшем случае равнодушием, а без местного пополнения, без местных запасов зерна и скота, армия, оторвавшаяся от собственных линий снабжения на вражеской земле, долго не продержится, сколько бы мостов она ни удержала накануне.

Мы двигались в общей колонне весь тот день, мимо полей, ещё вчера бывших полем боя, — и я старался не смотреть по сторонам слишком пристально, потому что то, что осталось лежать на этих полях, не годилось для описания словами, которые пришли бы мне в голову без содрогания. Где-то там, среди прочих, остался и тот мост, который моя рота удержала ценой куда меньших потерь, чем платили соседи, — и который теперь не имел уже ровным счётом никакого значения для исхода кампании, потому что кампания решалась не выстрелами у переправы, а мешками муки, которых просто не хватило.

Интерлюдия. Вашингтон.

Телеграф в военном министерстве не умолкал вторые сутки. Депеши шли одна за другой, сухие, казённые строки, за которыми стояли тысячи человек — но именно эта сухость, эта казённость цифр делала их страшнее любого описания.

Эдвин Стэнтон вошёл в кабинет президента без доклада — редкая для него вольность, — держа в руках последнюю сводку, ещё не до конца расшифрованную клерком. Линкольн сидел за столом, ссутулившись сильнее обычного, свет масляной лампы резко очерчивал глубокие тени под его глазами — вторую ночь подряд он почти не спал, ожидая известий из Мэриленда.

— Господин президент. Уточнённые цифры от Маклеллана.

— Читайте.

Стэнтон помедлил долю секунды — не потому что не хотел говорить, а потому что сам ещё не вполне свыкся с той страшной информацией, что держал в руках.

— По предварительным подсчётам, наши потери — убитыми, ранеными и пропавшими без вести — приближаются к шестнадцати тысячам человек, господин президент.

В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе.

— Шестнадцать тысяч, — повторил Линкольн, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. — А у Ли?

— По донесениям разведки и пленных — существенно меньше. Семь, возможно, восемь тысяч.

Линкольн медленно поднялся из-за стола, подошёл к окну, хотя смотреть за ним, в темноту вашингтонской ночи, было решительно не на что.

— Это самый кровавый день в истории этой страны, Стэнтон[6]. Я это уже понимаю, не читая ваших цифр. Но чтобы такой разрыв... — Он не договорил, будто сама мысль не находила достойных слов. — Скажите мне вот что. Можно ли... придержать эти цифры? Не публиковать в точности, пока мы не будем готовы представить это как победу?

Стэнтон покачал головой прежде, чем Линкольн договорил вопрос до конца.

— Поздно, сэр. Телеграф работает в обе стороны, и не только для нас. Репортёры были при штабе Маклеллана, донесения южан тоже разойдутся своим путём — через Ричмонд, через европейские консульства. К концу недели об этом будет знать весь мир, не только Конгресс.

— Весь мир, — тихо повторил Линкольн, и в этих двух словах было больше усталости, чем в любой из телеграмм, лежавших на столе.

Он долго молчал, стоя у окна спиной к министру, и Стэнтон не решался нарушить эту тишину — понимал, что сейчас взвешивается не только судьба одного сражения, а нечто куда большее.