— Значит, лучше уж выжить, капитан, — крикнул кто-то в ответ, всё ещё посмеиваясь, — каша-то у нас нынче неплохая!

Я и сам не вполне понимал, откуда вырвалась эта фраза, — она просто всплыла в голове сама собой, тем же необъяснимым образом, каким иногда всплывали и другие обрывки из другой, прежней жизни, — но, видя, как расправились плечи у людей вокруг, как дрогнувшие было руки увереннее легли на приклады винтовок, я понял: эта нелепая, мрачная шутка, что случайно родилась, судя по всему, задержится с нами надолго.

Раздался неровный треск – не слитный залп — россыпь выстрелов, неровная, рваная, но от этого не менее смертоносная. Я видел, как офицер на коне у самого въезда на мост — молодой, в новеньком мундире, с саблей, поднятой над головой для команды к броску, — вдруг откинулся назад в седле, будто его дёрнули за невидимую верёвку, и сполз с лошади мешком, а сабля со звоном упала на камни моста. Кто стрелял, я не знал — не важно было, кто именно, важно было то, что колонна на секунду потеряла голос, отдававший ей приказы.

Второй офицер, что бросился вперёд с криком "Вперёд, ребята!", не успел договорить — пуля вошла ему в горло, и вместо слов из него хлынула кровь, чёрная в утреннем свете, заливая синий воротник мундира. Он упал на колени, будто молился, а потом мягко завалился набок, и те, кто шёл следом, спотыкались о его тело, не успевая перестроиться.

Вот в чём было дело с обычными винтовками — заряди, выстрели, доставай шомпол, забивай новый заряд, — там между залпами оставалась пауза, короткая, в несколько секунд, но именно в эту паузу атакующие успевали броситься вперёд и преодолеть простреливаемое пространство. У моих людей такой паузы не было. Пока федералы на мосту вжимались в перила, ожидая, что огонь стихнет хоть на мгновение для перезарядки, — огонь не стихал вовсе, просто перемещался от одной цели к другой, будто коса, которая не останавливается между взмахами.

Кто-то из передних всё же рванулся вперёд, пригнувшись, пытаясь проскочить последние ярды моста, — я видел его лицо на долю секунды, молодое, искажённое то ли яростью, то ли ужасом, — и тут же увидел, как две пули почти одновременно ударили его в грудь, развернув на месте, отбросив на перила моста. Он повис там, зацепившись ремнём амуниции, и так и остался висеть, пока шёл бой, — тело, которое никто не мог оттащить, потому что подойти означало умереть так же.

Мост в считанные минуты покрылся телами — не десятками, сотнями, если считать всю колонну целиком, — синие мундиры лежали вповалку на камнях, в воде под мостом, на подступах к нему. Кто-то ещё шевелился, полз, оставляя за собой красный след на светлом камне, кто-то кричал — не команды уже, а просто крик, животный, без слов, тот крик боли, который я слышал ещё раз в жизни, там, в Саванне, за секунду до собственной смерти, только тогда кричал я сам.

Запах ударил в нос почти сразу — не сразу привычный, даже после года войны, — порох, медь крови, что-то ещё, сладковатое и тошнотворное, запах вскрытых внутренностей, который ни с чем не спутаешь, стоит унюхать однажды. Дым стелился над рекой, смешиваясь с остатками тумана, и сквозь эту пелену я видел, как офицеры федералов — те, что ещё оставались в сёдлах, — пытались развернуть колонну назад, к тому месту, откуда она вышла, крича что-то, чего я не мог разобрать за грохотом выстрелов.

С полгода назад, ещё во время муштры, я попробовал завести в роте привычные для себя «двухсотые» и «трёхсотые» — но язык, как оказалось, ломался об эту конструкцию куда сильнее, чем я думал. «Two-hundred» и «three-hundred» звучали на английском языком не короче, а неуклюже, будто в середине доклада кто-то вдруг заговорил ценами на зерно, и после пары боёв, где сержанты путались, какое число к чему относится, я сдался и придумал взамен другое — короткое, рубленое, само просящееся на язык под огнём: KIA и WIA. Убит в бою. Ранен в бою. Никто в роте не знал, откуда взялись именно эти буквы — списали на очередную капитанскую придурь, вроде пятнистых мундиров и сада при заводе, — только в этот раз придурь и вправду прижилась: слишком уж ловко они срывались с губ, когда счёт шёл на секунды.

— Дойл, что там на левом? — крикнул я, не отрывая взгляда от моста, где ещё двое пытались вытащить раненого товарища, и оба тут же легли рядом с ним, срезанные одним и тем же залпом.

— Держим, сэр! У Тумбса — десятка полтора KIA, не меньше. У нас — двое WIA, ходячие, сами до медиков дойдут. KIA нет!

Двое раненых и ни одного убитого против того, что творилось на мосту и дороге за ним, — цифра, которая тогда, в грохоте и дыму, показалась мне почти неприличной в своей несправедливости. Мы стояли на высоте, укрытые, рассредоточенные, вооружённые оружием, которого ни у кого больше не было на этом берегу реки. Они шли по открытому мосту плечом к плечу, будто на параде, потому что их обучили именно так ходить в бой — и умирали именно так, плечом к плечу, десятками за раз.

Колонна дрогнула первой — сначала отдельные солдаты начали пятиться, потом целыми взводами, бросая раненых, бросая оружие, и наконец покатилась назад единой, беспорядочной волной, оставляя мост усеянным телами и брошенной амуницией. Кто-то из моих людей вскрикнул радостно, вскинув винтовку над головой, — молодой Медоуз, кажется, — и я не стал его одёргивать, хотя знал: это только первая волна, а туман за дорогой уже показывал новые, тёмные силуэты новых колонн, подтягивающихся к переправе.

— Перезарядить, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя руки у меня самого чуть подрагивали. — Кто ранен — назад, к медикам. Остальным — экономить патроны. Это было только начало.

Внизу, на мосту, между грудами тел, ещё кто-то полз, оставляя за собой длинный алый след на светлом камне, — и я заставил себя не смотреть туда дольше, чем требовалось, потому что там, за следующим изгибом дороги, уже наверняка строилась вторая колонна, и у неё, я не сомневался, будет не больше удачи, чем у первой.

* * *

Вторая колонна появилась из-за поворота дороги, едва первая рассеялась, — и на этот раз их было больше, куда больше, шли уже не одним полком, а сразу двумя, стремясь протолкнуть через узкое горлышко моста как можно больше людей, прежде чем огонь успеет их остановить. Барабаны били иначе — чаще, отрывистей, будто и сами барабанщики понимали, что медлить больше нельзя.

— Огонь! — крикнул я, и линия вновь ожила рваными вспышками выстрелов, но в этот раз что-то было не так с самого начала: федералы шли гуще, плотнее, прикрывая передних задними рядами, и потери, которые ещё час назад ломали атаку в считанные секунды, теперь будто не успевали за напором.

Слева, там, где держали позицию обычные роты Тумбса, я заметил неладное раньше, чем услышал об этом словами, — залпы оттуда стали реже, промежутки между ними растягивались, и в этой растянутой тишине уже угадывался будущий провал. Кто-то из офицеров Тумбса, тот, что утром упрекал меня в неуставном построении, теперь бегал вдоль своей линии, размахивая руками, и я видел, как несколько его солдат просто пятятся назад, бросая позицию, — не паника ещё, но её первые, самые опасные ростки.

— Дойл, люди на левом фланге у Тумбса, — процедил я, не отрывая взгляда от разрыва в линии, который становился всё заметнее с каждой минутой. — Он теряет строй.

— Сэр, если он побежит — они пойдут прямо во фланг нам!

Он был прав, и я это понимал даже быстрее, чем он успел договорить. Мост — не единственная точка, за которую шёл бой; если разрыв слева расползётся достаточно, чтобы федералы просочились через него на наш берег в обход простреливаемой переправы, никакая меткая стрельба уже не спасёт ни роту Тумбса, ни мою собственную. Вся выстроенная за утро оборона держалась на одной тонкой линии, и эта линия начинала рваться именно там, где я не мог до неё дотянуться голосом.

— Дойл, командуй сам, — бросил я и, не дожидаясь ответа, побежал вдоль гребня, пригибаясь, туда, где строй Тумбса редел на глазах.