В его голосе сквозила надежда и осторожность. Он боялся спугнуть, боялся, что я снова могу дать слабину.

— Окончательно, папа, — сказала я, отставляя пустую баночку. — Юридически мы уже не муж и жена. А теперь перестанем быть ими и по жизни. Всё. Надо его отрезать раз и навсегда, чтобы даже мыслей не было танцевать на старых граблях.

Он тяжело вздохнул, но видно было — от облегчения. Подошёл, обнял за плечи, прижал к своему колючему свитеру.

— Ну слава тебе господи. А то мы с мамкой уже думали… Ну ладно. Не будем. Главное, что ты очухалась. Будешь дома, у нас места хватит всем, и Дашке, и тебе.

— Спасибо, папа. Но я поживу немного у Ирмы. Надо на ноги встать. Самостоятельно.

Он отстранился, посмотрел на меня пристально.

— Гордая очень стала. Вся в мать.

— Не гордая, — покачала я головой. — Разумная. Надо сначала самой научиться держаться, а потом уже к вам приезжать. Чтобы не как в ночлежку, а как в гости. С подарками.

Он усмехнулся, потрепал меня по лохматой голове.

— Ладно, генерал. Как скажешь. Только знай — наша дверь всегда открыта для вас с Дашей. И мать передала: как выпишут, сразу едешь к нам отъедаться. Без разговоров.

— Обязательно, — пообещала я.

Папа посидел ещё, рассказал, как Даша с ним ходит на горку кататься на санках, как помогает бабушке печь блины. Потом засобирался, забрал халат и ночнушку в пакет («Завтра же в церковную лавку отнесу»), сунул мне в руку свёрток с домашним печеньем.

— Это уже от меня. Чтобы было с чем чай попить. Выздоравливай, дочка. Крепись и не сдавайся.

— Папа, а ты что сделал с теми деньгами? — спросила я.

— Какими деньгами? — он с удивлением на меня посмотрел.

— Ну, которые ты хотел отдать мошенникам.

— А, с этими. Ты разве не помнишь? — отец внимательно меня изучал.

— Из головы вылетело.

— Я же их положил на валютный счёт и не смог вывести, и теперь они лежат на депозите. Если вдруг надумаешь своё жильё покупать, то немного помогу копеечкой, — улыбнулся он.

— Спасибо, папулечка, — улыбнулась я.

— Светик, мы всегда на твоей стороне, — подмигнул он и вышел из палаты.

Как хорошо, что и в этой реальности мне повезло с родителями.

После его ухода в палате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была спокойной. Зоя Михайловна одобрительно кивнула мне.

— Правильный у тебя отец. Чувствуется, за дочку горой стоит.

— Да, — улыбнулась я. — Он у меня лучший.

Съев ещё одно печенье, я устроилась поудобнее. Мысли, которые раньше носились роем, теперь улеглись, выстроившись в чёткий план. Сначала — выписаться. Потом — забрать Дашу. Пожить у Ирмы, посмотреть, что там у меня с работой (я так и не выяснила, кем в этой реальности я работаю). Узнать, сколько у меня есть в наличии денег и что там с тем самым строящимся посёлком, может, удастся выгодно приобрести там жильё. Шаг за шагом. Дорогу осилит идущий.

Вечером позвонила мама. Голос её звучал натянуто-бодро, но сквозь эту бодрость пробивалась материнская тревога.

— Светочка, как ты? Папа говорил, что вас там нормально кормят, и вроде ты себя лучше чувствуешь. Молодец. Держись. А про Гену… папа всё рассказал. — В её голосе послышались слёзы. — Доченька, мы так рады, что ты… что ты наконец-то. Мы ведь молчали, не лезли, но сердце разрывалось. Ты всё правильно сделала. Всё.

— Спасибо, мама, — прошептала я. — Я знаю.

— И не думай ни о чём, кроме своего здоровья. Даша у нас, всё прекрасно. Место для тебя всегда есть. Когда выпишут — сразу к нам.

Я не стала спорить, просто поблагодарила её снова. После разговора я лежала и смотрела в окно на тёмное зимнее небо. В голове не было ни паники, ни опустошения, была решимость окончательно вытряхнуть из своей жизни Гену. Это будет самым лучшим вариантом как для меня, так и для него.

Глава 50 Лыко, да мочало

Пролежала в больнице почти неделю. За это время ко мне кто только не приходил проведать: и Ирма, и мама с Дашей, и коллега с прошлой работы, и даже три раза навещал Женя, тот самый сосед Ирмы. Оказывается, это он в тот день принес мне передачу с детективом, фруктами и йогуртом.

Приходил он всегда ненадолго, как бы между делом, но в эти короткие визиты успевал рассказать что-нибудь смешное про свою работу и про детство, спросить, как самочувствие, и оставить что-то маленькое и приятное: свежий номер журнала, пачку хорошего чая, пакет мандарин и яблок. Никаких намёков, давления, только лёгкая, ненавязчивая забота. И каждый раз после его ухода в палате пахло морозной свежестью, а на душе становилось чуть светлее.

Гена больше не появлялся. Видимо, мой отпор и угроза охраной сработали. Правда, на третий день пришло СМС: «Свет, ты права. Я козёл. Прости. Давай поговорим, когда выпишешься. Хотя бы ради Даши». Я удалила его, не отвечая. Старая песня «Ради Даши» больше не работала. Вот ведь рипей, никак не отлипнет.

В день выписки утро началось с приятной суеты. Врач выписала последние назначения, медсестра принесла документы. Я уже собрала свои нехитрые вещи в сумку, подаренную Ирмой, когда дверь палаты открылась.

— Там к тебе пришли, — сказала медсестра, — Больше к нам не попадай. Крепкого здоровья и береги себя!

— И вам, — улыбнулась я, подхватила свои вещи и выпорхнула из палаты.

Зоя Михайловна и другие соседки помахали мне на прощание.

— Не болей больше! — тихо проговорила Зоя Михайловна. — И слушай отца — он умный!

Внизу в холле меня уже ждало трое: папа, уже в пальто и шапке, с решительным видом человека, готового немедленно увезти дочь в безопасное место; Ирма в своём неизменном элегантном брючном костюме и сером полушубке, но сегодня с огромным пушистым шарфом; и между ними — Даша.

Моя девочка. В ярко-розовом пуховичке, шапочке с ушками и в коротких ботиночках. Она замерла на секунду, а потом её лицо озарилось такой безудержной радостью, что у меня сердце сжалось.

— Мамочка! — Она сорвалась с места и буквально влетела ко мне в объятия, вцепившись в шею так, что аж задохнуться можно было. — Ты выздоровела? Мы тебя забираем? Ты больше не будешь тут лежать? Как я по тебе скучала!

— Не буду, рыбка, — прошептала я, зарываясь носом в её волосы, пахнущие детским шампунем и зимней улицей. — Всё, мы едем домой.

— К бабушке и дедушке! — уточнил папа, подмигивая. — На блины!

Ирма тем временем деловито осмотрела мои пожитки, проверила, всё ли собрано, взяла мою сумку.

— Всё, комиссовали нашу героиню, — объявила она. — Поехали. Машина нас ждет.

Я переоделась в свою уличную одежду — ту самую, в которой меня привезли. Она казалась чужой, из другой жизни. Но сейчас это не имело значения.

Выйдя на крыльцо, я на секунду зажмурилась от яркого зимнего солнца, ударившего в глаза. Воздух был холодным, колючим, невероятно свежим после больничного спёртого тепла. Я сделала глубокий вдох. Пахло снегом, бензином и свободой.

У обочины, припорошённая свежим снежком, стояла знакомая машина, но не Ирмы. Рядом, облокотившись на капот, курил Гена.

Он был выбрит, одет в чистую куртку, и от него не несло перегаром, а пахло хорошим одеколоном. Увидев нас, он резко выпрямился, затушил сигарету и сделал шаг навстречу. На лице — выражение виноватой решимости.

Вся моя лёгкость, всё ощущение свободы будто вымерзли одним дуновением этого зимнего воздуха. Рука сама сжала ладонь Даши.

— Света… — начал он, игнорируя остальных. — Я тебя жду. Давай поговорим. Я всё осознал. Мы же семья.

Папа немедленно встал между нами, широко расставив ноги, как медведь, защищающий медвежонка.

— Какая ещё семья? Документы на развод где лежат, там и твоя семья. Убирайся.

— Я с женой разговариваю, — сквозь зубы процедил Гена, но под взглядом отца отступил на шаг. Его глаза метнулись ко мне. — Светик, ну пожалуйста. Десять минут. Хоть посмотри на меня. Я исправился. Для тебя. Для Даши. Ради вас.