Я набрала номер родителей. Трубку взяла мама.

— Мама, это я. Всё в порядке. Меня перевели в обычную палату. Как Даша?

— Светик, родная! Даша тут, всё хорошо, не переживай. Она рисовала тебе открытку. А Гена звонил, спрашивал, когда тебя выпишут. Что ему сказать?

Вопрос повис в воздухе. Что сказать? Сказать, чтобы ждал? Сказать, чтобы не приходил? Врач говорил, что мои воспоминания — ложные. Но они диктовали единственный ответ.

— Мама, — сказала я тихо, но чётко. — Скажи ему, что я буду ещё какое-то время в больнице, и чтобы он не приходил ко мне. Мне не нужны волнения.

С той стороны провода повисла короткая пауза. Потом мама просто сказала:

— Хорошо, Светик. Я скажу. Ты только выздоравливай, моя хорошая. Завтра папа к тебе придет.

Я положила трубку и поблагодарила медсестру. Меня мучило несколько вопросов — как я сюда попала, что послужило толчком для подскочившего давления и в какой из трёх реальностей я нахожусь. Мне бы очень хотелось, чтобы это была та, когда мы праздновали Новый год с Ирмой, Дашей, родителями, соседом Женей и Геной, та, где все у меня наладилось, и было всё хорошо.

Эх, как жаль, что мне не отдали телефон, я бы позвонила Ирме и всё выяснила. Вот и играй сейчас в угадайку.

Возвращаясь в палату, я пыталась ухватиться за детали той, «хорошей» реальности. Они всплывали яркими, но обрывистыми кадрами: смех Даши в новогоднюю ночь, тёплые ладони Жени, помогающего надеть коньки, запах шашлыка от папиного мангала, сияющие глаза Ирмы, когда она смотрела на Миколу… Это была картина такой полной, такой «правильной» жизни, что сердце сжималось от тоски по ней. Но была ли она более реальной, чем кошмар с Геной-инвалидом? Или это тоже была лишь плёнчатая фантазия отчаявшегося мозга?

Я легла на койку и уставилась в потолок. Врач сказал: гипоксия, лекарства, ложные воспоминания. Но что, если всё наоборот? Что если эти «воспоминания» — не ложные, а предостерегающие? Как если бы мне дали шанс заглянуть в две возможные ветки будущего: одну — светлую, но хрупкую, другую — тёмную и неотвратимую. И сейчас я нахожусь в точке выбора. В январе 2015 года.

Ладно, надеюсь, завтра ко мне впустят кого-нибудь из родных и я всё смогу выяснить о своём текущем настоящем. Единственное, что я знаю — это то, что все живы и здоровы, а это самое главное!

В палату заглянула дежурная с пакетами.

— Светлана Валерьевна, вам тут передачу принесли, — она закинула мне пакет на кровать.

— Кто? — вытянула я шею.

— Не знаю, там было много народа, я всех не рассматривала, — ответила она, кладя на кровати соседок передачи.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Женщина пожелала нам хорошего вечера и вышла из палаты, дальше разносить передачи. Я сунула нос в пакет, ища хоть какой-нибудь клочок бумажки с запиской, но кроме набора продуктов и книжки с детективом ничего не нашла.

Глава 48 Не все еще потеряно!

На следующий день в палату каким-то образом пробрался Гена. Он притащил мне какой-то огромный халат, таких же размеров ночную рубашку и трусы-парашюты, и пакет покупных пирожков с ливером. Он был не брит, и от него несло трёхдневным перегаром.

— Я же просила тебя не приходить, — прошипела я. — И как ты сюда попал?

— Какая разница, как попал? — отмахнулся он, грузно усаживаясь на край моей койки. Пружины жалобно заскрипели. — Жена в больнице, а я, типа, не муж что ли? Не имею права проведать? Вот, купил тебе всего. Халат тёплый, размер на вырост взял, будешь дома в нём ходить. Пирожки с ливером, твои любимые.

Он говорил громко, напористо, будто не замечал ни шёпота соседок, ни моего больного вида. Запах перегара, немытого тела и жирных покупных пирожков смешивался с больничными антисептиками, создавая невыносимую смесь.

— Я просила, чтобы ты не приходил, — повторила я тихо. — Мне нужен покой.

— А я тебе покой и принёс! — Он ткнул пальцем в пирожки. — Кушай, силы набирайся. А то лежишь тут, как тряпка. Даша спрашивает, когда мама домой придёт. Я что ей скажу?

Упоминание Даши задело за живое, но и добавило злости. Он использовал её как рычаг. Как всегда.

— Даша у бабушки с дедушкой, и они всё ей объяснят. А ты… ты лучше бы протрезвел как следует, прежде чем приходить сюда.

Его лицо налилось кровью. Самоуверенная маска сползла, обнажив знакомую раздражённую слабость.

— Вот всегда так! — повысил он голос. — Я забочусь, я стараюсь, а ты… ты всегда недовольна! Может, хватит уже дуться из-за той дурочки Маринки? Я же сказал — ничего не было! Корпоратив с мужиками на работе встретил, просто перебрал!

Так вот оно что. Значит, тот самый «Новый год с Маринкой» в этой реальности тоже случился. Или он так называл свои «посиделки с мужиками». Неважно. Суть была одна: он снова всё переворачивал с ног на голову, делая виноватой меня и мою «обидчивость».

Раньше такие сцены выбивали меня из колеи, заставляли оправдываться, успокаивать его. Сейчас, после тех прожитых во сне лет отчаяния, я смотрела на него и видела не мужа, а проблему. Огромную, шумную, вонючую проблему, которая пришла нарушить мой и без того шаткий покой.

— Гена, — сказала я ледяным тоном. — Уйди. Сейчас же. И забери свои пирожки и… этот халат. Подари его Маринке и трусы эти с этой жуткой ночной рубашкой. Мне ничего от тебя не нужно.

— Светик, ну чего ты дуешься? Вон девочка моя совсем похудели, щёчки опали, а были такие симпатичные, как у хомячка. Да и вообще, если я не буду о тебе заботиться, то кто потом позаботится обо мне. Ты же не бросишь своего старого и больного мужа? Ты же потом позаботишься обо мне?

— Нет, Гена, я не буду о тебе заботиться, рассчитывай только на себя. И я тебе давно не жена, — нахмурилась я.

— Света, не начинай, не выноси мне мозг.

— А я его ещё не заносила. Давай дуй отсюда, и не порти нам воздух. Люди тут больные лежат, нам волноваться нельзя, — раздраженно махнула я на него рукой.

Он замер, поражённый. Он не ожидал такого прямого отпора. Раньше обычно я старалась сглаживать углы.

— Ты… ты совсем обалдела там, на больничной койке? — процедил он.

— Возможно. А теперь уйди. Или я позову медсестру и скажу, что посторонний мужчина, от которого пахнет алкоголем, мешает мне, больной, и нарушает больничный режим. Думаю, охрана быстро разберётся.

В его глазах мелькнула неуверенность, потом злоба. Он что-то буркнул себе под нос, тяжко поднялся с койки.

— Ну и валяйся тут со своей гордостью! — бросил он уже из дверного проёма. — Посмотрим, как ты без меня выкрутишься! Кто тебе квартиру оплачивать будет? А?

Он хлопнул дверью. В палате повисла тяжёлая тишина. Соседки не делали вид, что не слышали, они смотрели на меня с нескрываемым любопытством.

— Молодец, — тихо сказала женщина с перевязанной ногой. — С такими только так. Наглецы они.

Я не ответила. Внутри всё дрожало от выброса адреналина и глухой, старой обиды. Но была и странная, пустая лёгкость. Словно я только что вытолкнула за дверь не просто человека, а целый пласт той жизни, которая душила меня годами. Ту самую жизнь, что в кошмаре привела меня в сиделки и няньки.

Он упомянул про квартиру. Это был его козырь, и он всегда срабатывал. Страх остаться без крыши над головой, одной с ребёнком. Но теперь, после «видения» того, к чему ведёт зависимость от этого человека и этой крыши, страх казался мелким и ничтожным. Лучше съёмная комната, лучше диван у родителей, лучше что угодно, чем эта медленная смерть в четырёх стенах рядом с ним.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Сегодня должен прийти папа и, может, Ирма заглянет ко мне.

Дверь открылась снова, и я инстинктивно сжалась, ожидая снова увидеть Гену. Но на пороге стояла Ирма. В руках у неё была маленькая, но нарядная коробка, и она выглядела по-праздничному. В тёмном элегантном брючном костюме, с лёгким макияжем, который скрывал тени под глазами, но не мог скрыть их блеска. Она была похожа на ту Ирму из «хорошего» сна — собранная, живая и такая родная.