Надо срочно позвонить Ирме, иначе у меня совсем мозги закипят. Стала озираться по сторонам, но рядом лежали такие же больные, как и я, и ни у кого не наблюдалось телефонов.

Вернулась медсестра, ввела какое-то лекарство в капельницу, и я провалилась снова в темноту, но в этот раз без снов и всяких там жутких видений.

Проснулась от тихих разговоров. Две соседки переговаривались между собой.

— Как пить хочется, — проговорила я севшим голосом.

— Так всегда после лекарств, — ответила одна из них. — Сейчас медсестра придет нас проверять, и можно попросить.

— А позвонить как-то можно отсюда? — спросила я.

— Все зависит от смены, кто-то дает, а кто-то нет. Им же тоже лишний раз среди ночи скакать между нами не хочется. Мы наговоримся, наволнуемся, а потом давление шпарит, а им между нами кружить.

— Но я даже не помню, как сюда попала, и с кем у меня ребенок остался, — с тоской в голосе проговорила я.

Соседка слева, та самая пожилая женщина, что лежала до этого с кислородной маской, приподняла голову.

— Деточка, не терзайся, — сказала она хрипло, но мягко. — Тебя скорая привезла. Значит, ребёнок в школе был или с кем остался. Мужу твоему наверняка позвонили. Он у тебя есть?

— Есть, наверно, — прошептала я.

— Ну вот видишь, — кивнула женщина. — Не пропадёт. А ты сейчас о себе думай. Давление-то какое было… Нас таких здесь каждый день привозят. От житья, милая. От житья.

Она сказала это так просто и безысходно, что у меня ёкнуло сердце. «От житья». Эта женщина, наверное, тоже знала, что такое жизнь, высасывающая все соки.

В это время в палату зашла дежурная медсестра, молодая, с усталым, но не злым лицом. Она обошла койки, проверила капельницы, записала показания.

— Девушка, — робко позвала я её, когда она наклонилась надо мной. — Можно глоток воды? И можно ли очень-очень быстро позвонить? Дочке. Она одна может быть, я не помню…

Медсестра посмотрела на меня, потом на мою соседку, которая одобрительно кивнула.

— Воды дам. А по телефону… — она поколебалась. — Потерпите до завтра. Кстати, там вам передачу принесли. Сейчас вам отдам. Вы спали, тревожить вас не стали.

Она вернулась через пару минут, принесла стакан с водой и пакет с какими-то вещами. В нем лежали бутылка воды, смена белья, туалетная бумага, тапочки и газетка с кроссвордами. Я все перевернула, но никакой записки не нашла. Передачу собрала, видимо, Ирма или мама. Но главного я по-прежнему находилась в неведении.

— Они забирают записки, чтобы мы не волновались, — грустно усмехнулась соседка.

Я выпила воду, которую мне принесла медсестра, и стала листать журнал с кроссвордами. На одной из страниц увидела несколько строк, написанные маминой рукой: «Светик, не волнуйся, Даша у нас. Скорейшего выздоровления! Завтра придем тебя навещать». Отлично, значит, с Дашей все в порядке, хоть по этому поводу можно не волноваться.

— Ну что, хорошая весточка? — спросила соседка, наблюдая за моим выражением лица.

— Да, — выдохнула я, не в силах сдержать дрожащую улыбку. — Дочка у бабушки с дедушкой.

— Ну вот и славно, — кивнула она и закрыла глаза, будто выполнив свою миссию. — Поспи, милая, завтра все свои проблемы решишь, — пробормотала она.

— Да, так и сделаю, — согласилась я, — Не стоит теперь волноваться, надеюсь, завтра все выясниться.

Я завернулась в одеяло и прикрыла глаза.

Глава 47 Сплошные загадки

Открыла глаза от того, что кто-то включил верхний свет.

— Ну что, моя хорошая, как самочувствие? — надо мной склонился седой врач. — С Рождеством, милая! Ручку свою давай, сейчас мы давление тебе померяем. Если всё хорошо, то переведём тебя в обычную палату.

— Доброе утро, — пробормотала я и протянула ему руку. — Сегодня уже Рождество.

— Да, милая, уже Рождество, а я сегодня дежурный врач, — он ласково мне улыбнулся. — Жалобы какие-то есть?

— Есть, — кивнула я. — У меня куда-то сутки провалились, и я некоторые вещи не помню из прошлого.

Врач, измеряя давление, приподнял бровь. Его лицо стало серьёзнее, профессиональнее.

— Провал в памяти? Насколько обширный? Помнишь, как тебя привезли? Помнишь своё имя?

— Имя помню. Как привезли — нет. А вот что было перед этим… и с кем я живу, замужем ли… всё плывёт. Как будто я видела один вариант жизни, а сейчас очнулась в другом. И тот, другой, был очень плохим.

Я говорила осторожно, подбирая слова. Нельзя было показаться сумасшедшей, но нужно было донести суть.

Врач внимательно слушал, записывая показания давления в карту.

— Артериальное давление в норме. Что касается памяти… это может быть симптомом транзиторной глобальной амнезии на фоне гипертонического криза. Стресс, резкий скачок давления. Временное явление. Обычно память возвращается фрагментарно. А эти альтернативные воспоминания, как вы выразились, — он слегка нахмурился, — могут быть побочным эффектом препаратов или следствием гипоксии. Мозг, пытаясь заполнить пробелы, генерирует ложные воспоминания. Часто весьма драматичные.

Он говорил спокойно, логично, как и положено врачу. Но его объяснение не принесло облегчения. Для него это была «гипоксия» и «побочный эффект». Для меня — прожитый опыт, от которого до сих пор сводило желудок, и волосы шевелились на всех частях тела.

— Значит, это всё неправда? — тихо спросила я.

— Скорее всего, да. Но чтобы успокоиться окончательно, мы сделаем ЭЭГ, посмотрим. Ну и я пришлю невролога. А пока — никаких волнений. Сейчас переведём вас в общую палату. У вас есть родные? Кто-то приходил?

— Мама передала передачу.

Врач кивнул, делая пометку.

— Хорошо. Остальное наладится. Сейчас медсестра поможет вам собраться.

Перевод в общую палату был формальностью. Я оказалась в комнате на четверых. Там уже лежали две женщины: одна с перевязанной ногой, вторая с отёчным лицом. Они мирно болтали о праздничных хлопотах. Я устроилась на свободную койку у окна и снова попыталась привести мысли в порядок.

Врач говорил убедительно. Мозг, гипоксия, лекарства… Всё могло быть так. Но почему тогда воспоминания о той «неправильной» жизни были такими яркими? Я помнила запах лекарств и немощи в той квартире. Помнила, как болела спина от постоянного ухода. Помнила чувство пустоты и отчаяния, когда Даша уехала. Это не было похоже на сон. Это было похоже на прожитый день, несколько прожитых лет.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти что-то из «настоящего» 2015 года. Да, Гена пил. Да, было тяжело. Но были и светлые моменты? Дашины школьные успехи, её игра на скрипке, моя работа с рекламой, смех за столом у родителей… Эти воспоминания были тусклее, размытее, как старые выцветшие фотографии. А кошмар — был в HD-качестве.

Медсестра принесла обед. Пока я ела безвкусную больничную кашу, в палату заглянула сестра-хозяйка.

— Светлана Валерьевна? Вам передача. И телефонный звонок на пост был. Муж интересовался, когда вас навестить можно.

Ледяная игла прошлась по спине — муж Гена. Он где-то там, за стенами больницы. И он ждёт. Ждёт, когда я вернусь в ту самую жизнь, что мне приснилась.

Я взяла пакет с передачей. Там были фрукты, йогурты и маленькая записочка от Ирмы: «Держись, подружка. Всё обсудим, когда выпишут. Целую». Ничего от Гены. Видимо, звонил, но передачу собирать было некому или неохота.

Этот маленький клочок бумаги от подруги стал очередным якорем в реальности. Ирма была здесь. Она жива, она беспокоится. Она — часть той жизни, которая есть.

Вечером, когда в палате включили свет и за окном стемнело, я, наконец, решилась. Я подошла к медсестре на посту.

— Извините, можно мне очень быстро позвонить? Дочке. Обещаю, без лишних эмоций. Просто скажу, что всё хорошо, чтобы никто из нас не волновался.

Медсестра, пожилая женщина с усталым лицом, посмотрела на меня, вздохнула и протянула телефон.

— Только на минуту. И от поста не отходить.