Я медленно пошла на кухню. Тот же старый холодильник, гудевший, как трактор. Та же засиженная мухами люстра. На столе — пустые баночки из-под пюре, пачка таблеток, блокнот с моими пометками: «давление 140/90», «температура 37.1», «вызвать терапевта».

Я села на стул и закрыла лицо в ладони. Это была правда. Прошлое, в котором я так и не ушла от Гены. Прошлое, где он спился, потерял здоровье, а я осталась. Стала сиделкой. Нянькой для большого, беспомощного ребёнка. Седая, толстая, уставшая тётка, у которой нет ни своей жизни, ни сил, ни надежды.

А где Даша? Мысль пронзила, как ток. Я кинулась в её комнату. Спальня была пуста. Кровать заправлена, на столе — слой пыли. На стене висела её детская фотография, лет десяти. Больше — ничего. Ни следов подростка, ни молодой девушки.

С бешенством, которого я не чувствовала годами, я вернулась в спальню.

— Гена! Где Даша? — мой голос прозвучал хрипло и был каким-то чужим.

Он вздрогнул, приоткрыл глаза.

— Какая Даша? Ты что, совсем? Она же замуж вышла. Сразу после школы выскочила за какого-то и уехала куда-то. Я не помню куда, тебя спрашивать надо, ты лучше знаешь. У нас же внучка уже с тобой есть. Совсем забыла?

Он говорил неуверенно, путано. Я вспомнила. Вспомнила ссоры, его пьяные истерики, мои слёзы. Даша уехала после школы, как только смогла. В другой город. Звонит редко. Приезжать не хочет. Не хочет видеть этого — эту квартиру, этого отца, эту измученную тень матери.

Я опустилась на пол возле его кровати, не в силах устоять на ногах. В ушах стоял звон. Это было хуже ада. Это была самая страшная из возможных реальностей. Та, в которой я не нашла в себе сил сделать шаг. Не послала его. Не сбежала сама. Осталась. Из жалости, из страха, из глупой надежды, что всё наладится. И сгнила здесь заживо, утянув за собой в это болото дочь.

Из соседней квартиры донеслись звуки музыки, смех. Кто-то праздновал. Жизнь шла мимо. А здесь, в этой консервной банке боли и немощи, время остановилось.

Я подняла голову и посмотрела на Гену.

— Гена, а что с Ирмой, с мамой? — спросила я его тихо, пока он не провалился в свое забытье.

Гена с трудом сфокусировал на мне взгляд. Его губы беззвучно пошевелились, прежде чем он выдавил из себя хриплый, обрывочный ответ.

— Ирма?.. Какая Ирма?.. А, твоя подруга… — Он поморщился, будто вспоминая что-то неприятное. — Она… давно. Ещё тогда… после той истории с ребёнком… Не вытянула, наверное. Слышал, что… уехала. Или… не знаю. Не помню.

Слова его были бесформенными, как он сам. Но в них сквозило равнодушие, граничащее с полным забвением. Он стёр её из своей памяти, как стёр всё, что не касалось его собственной немощи.

— А мама? — прошептала я, уже зная, что ответ меня убьёт.

— Мама твоя… — он тяжело вздохнул. — Ой, Свет, не припоминай. Сердце у неё… давно. Ты же помнишь, на похоронах папы твоего… она потом не оправилась. Года не прошло.

Внутри всё оборвалось. Мама. Не стало мамы и папы тоже. А я даже не помнила, как это было. В этой реальности я была так поглощена уходом за Геной, что, наверное, пропустила и её болезнь, и её смерть. Или просто вытеснила, потому что не было сил пережить ещё одну потерю.

Я сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Ничего не осталось. Ни дочери рядом, ни лучшей подруги, ни матери. Только этот комок беспомощного мяса в промокшей пелёнке на кровати и я — его тень, его придаток.

В голове, словно киноплёнка, прокрутились кадры из другой жизни. Той, что была всего вчера. Ирма, сияющая, с рукой на животе. Микола, несущий ей тот нелепый, чудный букет. Довольная мама с конфетами в руках. Даша, смеющаяся на катке. Женя, смущённо протягивающий коньяк и конфеты. Это было так ярко, так осязаемо. Пахло хвоей, мандаринами, жареным мясом и надеждой на лучшее будущее. А здесь пахло смертью, медленной, затхлой, но неотвратимой.

Я поднялась с пола. Ноги больше не дрожали. Всё внутри застыло и превратилось в лёд. Я подошла к окну, распахнула форточку. Морозный воздух ворвался в спёртое помещение, смешавшись с запахами лекарств и разложения.

— Свет, закрой, дует! — заворчал Гена с кровати.

Я обернулась и посмотрела на него, в душе ничего не колыхнулась. Подошла к тумбочке, взяла его пачку сигарет и зажигалку. Он уже давно не курил, но привычка хранить их рядом осталась. Я вышла на балкон, захлопнув за собой дверь, заглушив его недовольное бормотание.

Закурить не получилось — руки тряслись слишком сильно. Я просто стояла, впиваясь взглядом в тёмный двор, в редкие огоньки в окнах. Там, за одним из них, в другой вселенной, возможно, сейчас пили чай и смеялись. Моя другая жизнь.

«Это сон, — снова подумала я, но уже без надежды. — Или то было сном?»

Неважно. Даже если это и есть реальность, я больше не могу в ней находиться ни минуты, ни секунды.

Глава 46 Что это было?

Прошла в большую комнату и плюхнулась на диван. В голове лихорадочно проносились мысли, и я пыталась найти в своей новой памяти то место, где я свернула не туда в моем прошлом. Но ничего такого я там не находила, только какие-то отдельные обрывки и мысли. Словно кто-то ластиком прошелся по моей памяти. Мой 2024 год в предыдущей реальности был и то лучше, чем этот кошмар.

Взяла старенький мобильник в руки и стала искать заветный номер, надеясь, что Ирма еще жива. Руки тряслись, в ушах шумела кровь, в груди бухало молотом сердце. В глазах становилось все темней и темней.

— Надо выпить таблетку от давления, — пролетела у меня последняя мысль в голове, и я отключилась.

Я открыла глаза. Резкий, знакомый и такой ненавистный запах больничных антисептиков ударил в нос. Белый потолок. Шипение кислородной маски у чьего-то лица. Тихий плач.

Медленно повернула голову. Рядом, на соседней койке, лежала пожилая женщина, подключённая к мониторам. В руке чувствовалась тугая резинка капельницы. В мозгу прояснилось, но не стало легче. Сознание вернулось, но я ничего не понимала.

— Очнулась? — над моим лицом возникло усталое лицо медсестры. — Ну слава богу. Гипертонический криз. За давлением следить надо.

— Какой сейчас год? — просипела я.

— Ты же моя хорошая, — улыбнулась она, поправляя капельницу, — 6 января 2015 года.

— Ура! — с облегчением прошептала я, — Близким позвонить можно?

— Нет, моя хорошая, нельзя. А то разволнуешься, и опять давление подскочит. Не переживай, родным передадим, что очнулась.

Информация ударила в виски с новой силой. 2015 год. Не 2025. Я не состарилась на десять лет в один день. Я откатилась назад? Или это был страшный, гиперреалистичный сон о будущем, которое может быть? Но запахи, ощущение собственного тела — измученного, но не такого дряхлого, — боль в висках, всё было слишком настоящим. Обе реальности сплелись в голове в тугой, болезненный узел.

Я лежала неподвижно, пытаясь уловить хоть какую-то нить. 2015 год. Значит, мне опять тридцать пять? Даше почти одиннадцать. Гена ещё на ногах. Он ещё не стал тем студнем на кровати. Но семена будущей катастрофы уже посеяны. Тот самый Новый год, когда он ушёл к Маринке, был только что. Или ещё впереди? Календарь в памяти был смазан.

Медсестра ушла, оставив меня наедине с шумом аппаратуры и гулом мыслей. Страх будущего, которое я только что прожила (или увидела?), был таким же острым, как физическая боль. У меня было немного времени, чтобы прийти в себя, чтобы подумать и чтобы не наделать ошибок.

Я закрыла глаза, но не чтобы спать, а чтобы вспомнить. Вспомнить не ту жизнь, что приснилась, а ту, что была на самом деле. Да, с Геной уже плохо. Да, он пьёт, срывается. Да, я устала и боюсь. Но я ещё не сдалась. Я ещё не та седая тётка из зеркала. У меня ещё есть работа. У меня есть Даша, которая пока ещё здесь, со мной. Есть Ирма, которая наверняка пытается меня вытащить. Мама и папа живы. Я развелась с Геной или нет? Эта какая по счету реальность? Та, где все у всех хорошо, или та, где я еще живу с Геной?