— Это что, мастер Холин, такое… нетривиальное? Поясните, пожалуйста, — попросил явнопредседатель комиссии.

Он не посчитал нужным представиться, когда представлялась я, хотя бы из вежливости. Впрочем сия желчная рожа не нуждалась в представлении. Это был Каен Есмал собственной неприятной персоной. Наши с Холином персоны были ему взаимно неприятны.

— Это, глубоко не… кх-кх-кх… уважаемый магистр Есмал, мо…

— Магобомба, — встрял молчавший до этого и производивший впечатление тожеумного Холин.

— Ваша заявка принята к рассмотрению. Результат мы вам обязательно сообщим, мастер Холин. Или вашему куратору. Всего не… кх-кх-кх… доброго, — растянул пасть в улыбке Есмал, демонстрируя мне не только резцы, но и коренные. Крокодил крокодилом.

Еще до «кх-кх» я поняла, что никто никому ничего сообщать не собирается. Вы ведь знаете это чувство, когда приходишь наниматься, разливаешься соловьем, вываливаешь два тома резюме и цистерну энтузиазма, а тебе в ответ: «Мы вам сообщим»?

— Ты же все равно не хотела на семинар, — попытался утешить Мар.

— Не хотела, но передумала. Имею право.

Холин оценил степень удовольствия на моем лице и взял под локоток. Во избежание. Все же ему тут еще работать, да и жаба задушит за лишние дыры в стенах и сотрудниках, потому что лишние дыры в стенах и сотрудниках равно лишним дырам в лично холинском кошельке. Он тут и так первый в списке меценатов. И последний тоже.

Полностью отбиться от материальной ответственности после устроенного в УМН тьмапредставления Мареку не удалось, зато холл Центрального теперь на приличное место похож, а не на приемную морга. Если крокодилов не пускать — вообще рай. Диванчики вдоль стеночки, столики с цветочками, девица дефилирует с подносом к ожидающему посетителю, достаточно важному, чтобы ему предложили кофе, но не достаточно, чтобы сразу в приемную пригласили.

Девчонка, засияв солнышком, бросила кокетливый взгляд на Холина, но споткнулась о мой доброжелательный и просто споткнулась.

Кофе посетитель получил быстрее, в основном на брюки, зато сразу нашлось, чем скрасить время ожидания. А я сбросила напряжение и руку Марека со своего локтя.

Хватает, понимаешь… Никаких нервов не наберешься.

— Мика, — по-отечески журил Холин, блестя смешинками в темных глазах, — как не стыдно, ты же взрослая…

— Никак не стыдно. Какой тьмы ты влез?

— Я хотел помочь.

— Не нужно мне помогать, Мар. Я сама хочу сделать что-то достойное, важное и нужное. И могу. Сама. Без тебя, твоих родственников и твоего фонда.

Убравшаяся с локтя рука, тишком теребившая прядь волос, задела шею, теплым крылом легла на плечо.

— Ты пахнешь детьми и домом, — произнес Холин, чуть сжав пальцы, беззастенчиво зарываясь носом в волосы, — а еще жжеными перьями и… практическим материалом по некроанатомии. И это самый прекрасный запах на свете. Однако душ нам обоим не помешает. У меня в кабинете, к сожалению, душа нет, но ведь можно и домой съездить, да?

Он так редко проявлял свои чувства на людях, что всякий раз я замирала. Замерла и сейчас, а он обнял, будто ничего не было: ни размолвки, ни нарочитого отчуждения, ни извинений.

Осколки внутри меня, мерзко скрежеща краями, вновь пытались сложиться в целое, от звука делалось больно и приятно одновременно. Что происхо?..

*И-иди-и-и…*

— Знаешь, Мар, иди. Просто развернись и иди, пока я не… Пока я… Лучше я сама. Сама. Понимаешь? — сказала я, выворачиваясь из его рук.

— Понимаю. Кажется, понимаю. Хорошо, родная. Я подожду. Сколько нужно. Сколько тебе будет нужно, столько и подожду.

Он, терпеливо сохраняя дистанцию в два пальца, будто в стороне, но рядом, провел до выхода, придержал высокую дверь.

«Сюу-у-у», — странно отзываясь внутри, скрипнула одна из тяжелых створок, закрываясь за спиной, отрезая меня от задумчивого обеспокоенного взгляда.

А еще Центральное Управление, петли бы смазали…

Я замерла на крыльце, отчаянно щурясь, потому что солнце било в глаза. От стоянки шел инквизитор с саквояжиком.

Нервы вздыбило бездным ужасом.

Самое страшное для пострадавших от проклятия «калейдоскоп» не мгновения, когда кажется, что происходящее уже случалось, а ощущение, что все лишь плод воображения. Было, но не так, не сейчас, не с теми людьми или не в этом месте. Или не было никог…

*…да-а-а!'

И сейчас я не стою на крыльце и, щурясь от солнца, смотрю, как от стоянки к Управлению идет инквизитор с саквояжем, а все еще лежу, распяленная на каменных иглах под развалинами магстанции Лога и никак не могу досчитать до десяти по-эльфийски.

— Кайнен, — едва шевельнув губами, прошептала я, позволяя солнцу пустить золото под кожу и прогнать цепенящий озноб.

Напугав сотрудников в коридоре своим видом, а более всего, кажется, лицом, Холин поднялся в кабинет.

Зеркало показало всклокоченного темного с мрачным взглядом и безумной кривой улыбкой. Тоже страшно стало.

Переоделся, вытряс пыль из гривы. Хотел сначала голову вымыть в общей уборной, но решил, что это будет перебор, и так пол-этажа его в драной рубашке и с этакой рожей лицезрело. Начальству не положено чудить, косячить, и выглядеть, как беглый заключенный из Дат-Кронен.

Пришлось раза четыре напомнить себе, что он на работе, усесться за стол, разгрести бумаги, добывая из завала планшет-терминал, и сообщить куда надо об аномалии.

Пусть аналитики головы чешут, а он заместитель по оперативной работе. Он должен что? Оперативно реагировать.

Знать бы еще, как реагировать на Эфареля, относительно регулярно наведывающегося в школу, где учатся Рикорд и Дарой. Что ему в своем Светлом лесу не сидится? Он же сейчас самый-главный-Эфар, сколько бы их там ни осталось, ведь в анклаве, помимо самих Эфар, есть и другие. И главное, Эфарель всегда готов присмотреть, проводить, отвезти и забрать, будто дети его собственные.

На мгновение даже волосы дыбом встали и отчего-то особенно ярко вспомнилось, с каким лицом Альвине держал на руках новорожденную Дару.

— В бездну, — сказал замнач своему отражению в погасшем мониторе и пригладил волосы. Скоро совсем белые станут, и их с дедом будет почти не различить, как когда-то было почти не различить с Ясеном.

Скорее бы дар перестал брыкаться. Жаль, его, как волосы, рукой не прижмешь. «Молот» на крови, стихии и двух потоках, конечно, эффектнее, зато пуговка — разрушительнее, а «подножка» кокетливой девице — приятнее.

Улыбка снова поползла по лицу. Пробравший, в добавок к вздыбившимся волосам, озноб, усыпавший тело пупырышками, сменялся теплом, будто под кожей плавилось и растекалось солнце.

Его солнце, его теплая искра, способная отогнать холод тьмы, способная… на все, если подумать. И ведь ревнует… Ревнует, колючка. Шипит, огрызается и ревнует.

Он подождет, как обещал. Но и помогать не перестанет. Ей не обязательно об этом знать. Раньше же удавалось, отчего сейчас не выйдет?

Левое ухо зачесалось. Как раз в том месте, где вчера прошлось полотенце Годицы. Страшная женщина!

Мар заехал в подвальчик после школы. Проводив недобрым взглядом раздражающе алый ­­«феррато», он до большого перерыва плодотворно пообщался с одним из лояльных вахтеров, а после перерыва — с детьми, накормив их вкусным и неполезным обедом. Кто, как не отец?

Был уже вечер, Марек заранее договорился с Пышко, что явится узнать новости и вообще. Первое — в особенности.

Из дома, который Холин уже практически обжил и считал за родной, куда-то почти в одночасье девались все «жуки». Не подсмотришь даже. Вот так выставят за дверь среди ночи со скандалом, а взамен котов натащат.

— Доброе место пусто не бывает, — услышав, как он ляпнул про кота, заявила Годица, остановившись в дверях комнатки, где они с Пышко и тарелкой пирожков устроились. — Вы, ваше темнейшество, не побирались бы по чужим домам, — продолжила полуорка, помахивая полотенцем и следя за каждым проглоченным гостем пирожком, — а в свой бы шли и там ныть изволили.