Попытка призвать клинок после закончилась полным крахом. Я его слышала, чувствовала, но достать не могла. Я вообще не представляла, что такое возможно.

Признаться в подобном было страшно и… стыдно, как признаться в срамной болезни кому-то кроме личного целителя.

Ладно, попытка не пытка, только спиной к Холину повернусь, чтоб не видел, если вдруг у меня ничего…

«Не выйдет», — так Мар сказал тогда, когда стоял за гранью бесплотной тенью, мерцая синим огнем глазниц, смирившись с собственной смертью.

«А я попробую», — ответила я и без всякой жалости вогнала в запястье зазубренный край железного ключа, решив, что он вполне сойдет за ритуальный клинок, и не прогадала.

Я чувствовала ладонью все бороздки фигурной головки, помнила кожей ощущение от вдавившегося камня, и уж тем более помнила, как край разорвал кожу, выпуская наружу жертвенную кровь — алое с золотом. И боль. За гранью нет боли, она пришла потом, когда я осознала случившееся. А еще за гранью не бывает живой крови, только у таких, как я, носителей сути, но тогда я этого не знала. Мар тоже не знал. И я поверила, что способна на невозможное.

Оказалось, что невозможное — легче, чем добыть штаны, когда ты голая в душе оперативников, или призвать ритуальный клинок, когда чья-то воля несоизмеримо злее и старше твоей, держит с другой стороны за волосок. Длинный черный волосок дочери, вертевшейся возле меня все утро.

Он запутался между ключей и блеснул лучистым золотом, когда я упала в око источника. Цепочка с ключами выскользнула из кармана куртки, но едва я успела ее сцапать, как нанизалась спиной на поросшую обсидианом и кахолонгом каменную плиту, усеянную кристаллами других камней.

Сверху они были похожи на россыпь звезд, но очень быстро стали одного цвета — алого. Как платье женщины привидевшейся мне в бреду. Или в видении. У меня в предках имелся темный прорицатель, так что могло быть всякое.

В детстве я часто видела странные штуки. Женщина, красивая странной, завораживающей внутренней красотой, была похожа на мою Дару. И немного на меня саму. Звезда в коконе мрака. Золотая. Элена́. А за ней — неделимой тенью — обсидиановые крылья с огненной кромкой. Такие крылья были у того, кто пнул меня с серой дороги обратно в мир, чтобы я могла досчитать до десяти. Я досчитала. А теперь пробую. Призвать. Ключ-клинок. Ты мой. И…

*И-иди-и…*

…по пальцам полоснуло струной. Волоском. Золотой нитью, удерживающей мир над бездной. Болью, которой нет за гранью.

Я дернула волосок на себя, разрезая податливую мягкую плоть до костей и поймала пустоту. Ладонь была целой, осталась только боль от рассекшей мышцы и сухожилия струны, которая продолжала меня звать…

*…сю-у-уда-а.*

— Мика, тьма побери. Что за игры? — нервничал Холин с другого края схемы и тер ухо о плечо, будто у него в черепе зудело. — Иди сюда, говорю. Уснула? Сколько можно на ключ-руну медитировать? Замкнула и замкнула. И прекрати с зовом баловаться. Все равно, на минимуме ты шепчешь или во весь голос орешь. Реагирует же!

Почва под ногами подрагивала. А нам еще по кругу обратным ходом пробежаться и поверх начерченного живой крови налить, заодно проверяя художества друг друга.

Мы поменялись. Я встала на место Холина, а Мар туда, где закончила рисовать я, достал свой жутковатый нож, задрал рукава до локтей. Приготовился.

Начать мы должны одновременно. И читать, и кровью лить.

Ну и ладно, обойдусь когтем, эффект, конечно, не тот, но силой дожму. Ой, нет, силой нельзя. Отставить силу. Руны, схемы, вербальная формула и кр… кр… да что ж такое… а вот, пошла как надо… кровища.

— Где твой ритуальный клинок? — пронзительно зашипел Марек, узрев мои маникюрные экзерсисы.

— Случайно оставила его в фокусе источника, вместе с прочими ключами, — призналась я и выдохнула.

— Ты… что? Ты… ЧТО⁉

Таких больших и выразительных глаз на лице все-еще-супруга мне прежде видеть не доводилось. А между нами так-то десяток метров и почти пятнадцать лет знакомства.

— Тьма Хранящая… — угрожающе простонал Холин, хватаясь рукой за голову, в купе с его болезненным видом и зажатым в руке ритуальным клинком, эффект был убойный, будто он себе глаз выколоть хотел, но в последний момент передумал. — Ты представляешь себе последствия⁈

Угу… Давай еще поори… А нет, пока держится.

— Представляю, — виновато огрызнулась я. — Не держи меня за дуру.

— Тогда не веди себя как…

Умолк. Я заинтересованно приподняла бровь в ожидании продолжения оборванной фразы.

— Ведьма, — нашелся некромант.

— Почти поверила, — покивала я и ошалела. Холин предвкушающе погладил подушечкой пальца кромку лезвия и улыбнулся так радостно, будто происходящее доставляло ему несказанное удовольствие.

— Глядь какое! — я не сдержалась. — Да тебе это нравится!

— Да, — ответил временно безголовый и, сияя, как счастливый маньяк, полоснул клинком по руке. Собрал пальцы горстью, чтоб как в чаше скапливалось. — А тебе нет? Давай, Ливиу, ты же черномаг! — Еще и подначивает, змей, даже назвал, как во времена моего практикантства. — Где твое «всемогу»?

— Тут от твоего «всемогущества» развернуться негде, — буркнула я, загоняя восторженные мурашки туда, где им место, во тьму, к прочим всяким слабостям. — Куда уж мне?..

— Куда, когда и сколько скажешь, душа моя, только… Стой, не шевелись! — успел крикнуть он, но было поздно. Мы оба как два идиота забыли, что кровь рядового заклинателя и кровь мага вне категорий все равно что вода против неразбавленного сиропа, а моя, несущая в себе Ее пламень и подавно.

Алое сорвалось и, проплавив землю, окропило ждущую под ней тварь.

Меня подбросило. Я едва успела сгруппироваться, заваливаясь на бок, зажимая разрез на руке.

Бороздки контура расцветились багровым, и алое пламя побежало в обе стороны по кривоватым знакам. Холин, распоров на ходу второе запястье, рванул ко мне через центр, земля у него под ногами вспучилась здоровенным горбом. Дерн лопнул, разрезанный изнутри костяными шипами хребта, и Мар оказался верхом на загривке восстающей твари.

Чудом удержав равновесие, Холин взмахнул руками, и со сложенных в базовом знаке подчинения пальцев сорвались сотканные из крови нити-поводки, впиваясь в энергетическое тело твари, оплетая и сковывая.

Тьма во мне, отзываясь на разрыв, в который из-за грани лезла не-мертвая сущность, бесновалась и требовала больше.

Крови…

Я слышала сладкий терпкий запах. Свой и Марека. И тоже балансировала. На краю.

Контур наливался силой. Медленно. Слишком.

Он сказал — никакой тьмы. Значит будет огонь. И свет от него. И тень.

Я, не вставая, развернулась и вдавила окровавленную ладонь — что уж теперь? — в ключ-руну, которую рисовал Мар.

М-м-м… Никакой тьмы, значит и ругаться буду исключительно… Всесвет карающий, какой отврат! Из меня будто жилы тянули.

Невозможность обратиться к привычному источнику выматывала, собственный резерв пустел быстрее, чем наполнялся контур, а чтобы потянуть извне, нужно было пересечь границу живого. Неважно, в какую сторону: во тьму или в слепящее горнило света.

Вскочила, пошатываясь на пляшущей земле, бросилась к следующей опоре.

Подчинение пошло лесом, значит будем отвращать наоборот. Все отвратительное внутрь. Знаки отрицания мазала кровью прямо поверх уже нанесенных, сцепляя потоки, как кривой гоблин ящерка запрягает.

Холин, сам бледный, словно умертвие, упираясь спиной и пятками в костяные шипы, упрямо удерживал тварь. Хапнувший заемной силы не-мертвый дракон уже выдрал из земли рогатую башку и дергал задом и лопатками.

Я рухнула на колени, оставляя отпечаток успевшей натечь крови на опорном знаке. Дело пошло веселее. С радужными бликами в глазах всегда радостнее на мир смотреть. Теперь до третьей ключ-руны добежать…

За миг до того как я, проскользив коленками по земле, плюхнула на последний опорный знак пригоршню крови, тварь, обрывая часть мешающих алых нитей, мотнула черепушкой и, изогнув шею под нелепым углом, клацнула зубищами на Холина.