Георгий грубо выругался и резко мотнул головой. Голос бывшей жены обиженно замолк, и навязчивый образ растворился в космической бездне. До следующей слабины, он уже это знал.

Заварив себе чаю и взяв из коробки последнее печенье (каждый день им полагалась одна коробка печенья, чтобы перекусывать между весьма скромными приемами пищи), Гоша уселся на диван и опять начал думать о Тане Васильковой. Он часто от нечего делать разглядывал ее фото с материалах дела, и теперь ее лицо само нарисовалось в воображении. Красивая девочка, окончила биофак МГУ с отличием. Лицо было как будто из прошлого века: такое всё правильное, скуластое, румяное, восторженное. Такие раньше ехали на целину, а теперь — летят осваивать Луну и Марс. Вот только Гоше не давала покоя одна фраза, вскользь оброненная шефом. Когда он уже подписывал приказ о командировке, вдруг как-то задумчиво произнес:

— Эх, Таня, Таня. Сбежала от хорошей жизни, а теперь и сама в земле, и у нас всех проблемы.

В тот момент эта фраза не удивила Гошу. Всё вроде логично: сбежала в худшую жизнь, умерла, а им теперь расследовать. Но сейчас что-то его коробило. От чего она сбежала? И почему проблемы теперь «у всех»? Что-то не так было с этой Таней, а что — он не знал. Но чувствовал, что шеф сообщил не всё.

Гоша допил чай, подошел к иллюминатору и с усилием отодвинул заслонку. Иллюминатор был совсем небольшим, в отличие от огромного экрана на стене, на который транслировались записи с внешних камер корабля. Но Гоша всё равно предпочитал этот маленький кругляшок, за которым виднелся настоящий, невообразимо огромный космос. К тому же из пяти внешних камер работали только две, и те за время полета успели помутнеть.

Гоша пристально вглядывался в окошко иллюминатора. Земля, которая в начале полета походила на 3-d модель в человеческий рост (он видел такую в космопорте), а потом на школьный глобус, теперь светилась голубоватой звездочкой. Чуть правее — слепящее пятно солнца. Если прижать нос к стеклу, можно было разглядеть между ними полупрозрачную точку Луны, а чуть ниже еще одну синюю точку — Венеру. Все остальное — чернота, местами испачканная белесой пылью. В этой мутной пыли скрывались и далекие звезды, и другие планеты, и астероиды с метеоритами. И даже космический мусор, с каждым годом всё плотнее заполнявший окрестности Земли — бесплатный мусорный полигон, захваченный людьми.

Марса с этого ракурса не было видно. Он находился с другой стороны и был виден только из кабины экипажа. В третий день полета их водили на экскурсию в кабину экипажа и в капитанскую рубку, показывали приборы и небольшой, но поразительно мощный бортовой компьютер, каждую минуту рассчитывающий траекторию и подающий сигнал о необходимости корректировки курса. Решение о корректировке принимал только капитан, с учетом рекомендации штурмана. Однако в случае опасности, для избежания столкновения с каким-нибудь гипотетически непредвиденным метеоритом, корабль мог сам изменить курс. В реальности, как им рассказали на экскурсии, такого никогда не случалось.

Штурман (он же «навигатор»), лысеющий мужичок, больше похожий на бухгалтера, так рассказал о своей специализации:

— Я нужен на тот случай, если вся техника выйдет из строя. И основной комп, и резервный. А пока всё работает, я получаю зарплату только за то, что нажимаю кнопку: «подтвердить».

Гоша вгляделся в Землю и только сейчас осознал, насколько же она далека. Москва, следственный комитет, быстроглазая секретарша Любочка, жирный боров Виктор Палыч, мятежные книголюбы и трупы в СНТ «Грибок». Дом, мать с сестрой, белки в Люберецком парке, утки на Наташинских прудах, мотоцикл со спущенной шиной в гараже, рыбалка на Клязьме, желтое поле одуванчиков между родительской дачей и болотцем, где на несколько голосов квакали лягушки… Вся его земная жизнь, от которой к тридцати трем годам он смертельно устал и с радостью сбежал на другую планету. Теперь, глядя на голубеющую точку в иллюминаторе, он вспоминал эту жизнь с ностальгией и странным покалыванием в левом части груди.

Вдруг Степашкин заметил что-то странное. В правом нижнем углу иллюминатора, скосив глаза пониже, он увидел светящуюся точку, которой до этого не было. Сначала ему показалось, что точка стоит на месте, но, понаблюдав какое-то время, он понял, что она движется. И движется прямо на них.

Метеорит, подумал он. Нам хана.

Гоша подошел к кроликам, просунул палец сквозь прутья решетки и потеребил влажный носик рыжей самочки, которую про себя называл Миленкой.

— Хана нам, ребята, — повторил он вслух. — Слетали, блин, за хлебушком. Трахайтесь, малыши, пока не поздно. Вам с этим проще, чем нам.

Он с завистью вздохнул. Мысль о том, что в них вот-вот врежется метеорит, сразу и безраздельно овладела его сознанием. Но почему-то эта мысль не беспокоила его и не побуждала бежать со всех ног в рубку капитана. Она внушала не страх, а какое-то злорадное облегчение. Так им всем и надо! И злобной бывшей, и заносчивой Милене, и противному шефу, и вообще всем! Всем, кто не ценил его, Гошу. А теперь поздно. Теперь он в домике. В железном домике, обреченном на смерть…

В комнату отдыха зашли Пупа с Лупой и сразу двинулись к коробке с печеньем. Коробка встретила их одинокими крошками.

— Сожрали, — сказал один из них.

— Сволочи, — поддакнул другой.

Гоша был так поражен своей мыслью, что не стал даже оборачиваться на эти беспечные голоса. Парни заметили его и подошли.

— Не хотят размножаться? — спросил Димасик, засовывая жилистые пальцы в клетку и пытаясь дотянуться до белого кролика.

— А смысла нет, — буркнул Гоша. — Всё равно все умрем.

— Это верно, — сказал Питер. — Умрем. Но именно поэтому размножаться необходимо. И с эволюционной, и с философской точки зрения. Надо успеть оставить потомство, пока копыта не отбросил. То есть, в случае кроликов — лапки.

— А потомство тоже помрет, — заявил Гоша, поднимаясь на новый уровень осмысления бытия. — На нас метеорит летит.

— Чего? — удивились ученые.

— Того! В иллюминатор посмотрите.

Они тут же уставились на экран, а затем по очереди прижали носы к стеклу.

— Ух ты! — хохотнул Димасик. — НЛО, сука!

— Прикольно! — ухмыльнулся Питер.

Дурачки малолетние, подумал Гоша.

Рыжая крольчиха принюхалась и цапнула Георгия за палец. Он цыкнул на нее и обернулся на задницы Пупы с Лупой, приклеившихся к иллюминатору.

И тут Гоша услышал со стороны задниц неожиданный диалог:

— Арес?

— Непохоже. Китайцы, небось.

— Им не по графику. Может, индусы?

— Хрен знает. Надо у кэпа спросить.

Питер подошел к телефонному аппарату и нажал кнопку вызова экипажа. Ответила Юна. Не дослушав его вопроса, она сообщила:

— Знаем, это Рама-Харун. Параллельным курсом летят. Движок посильнее, вот и опережают чуток. Бабла не пожалели.

Тут Степашкин понял, о чем речь. Марс ко второй половине двадцать первого века был колонизирован не только русскими. Свои городки были у американцев, китайцев, европейцев, а еще у индусов, которые удачно скооперировались с арабами. Арабы предоставляли бабки, а индусы отвечали за кадры и технологии. Индусо-арабское марсопоселение было самым малочисленным, не больше тысячи человек, но зато, как рассказывали блогеры, самым шикарным. У них даже был свой небоскреб — шестиэтажная башня, прозванная «Алмерих Бурж Халифа» («марсианская башня Халифы»).

Стало быть, это не метеорит, а индийский корабль «Рама-Харун», летящий тем же маршрутом. Армагеддон отменяется. Степашкин вздохнул не то с облегчением, не то с разочарованием. Потом вновь задумался. Интересно, почему все страны называют космические корабли в честь богов? Что за странная мода?

И действительно, НАСА еще в далекие 2000-е годы назвали свою тяжелую и сверхтяжелую ракеты Арес-1 и Арес-5 — в честь древнегреческого бога войны. А теперь так же называются американские челноки, перевозящие грузы и колонизаторов на Марс. Только нумерация уже дошла до третьего десятка. Ну а русские пошли своим путем и назвали корабли в честь древнеславянского бога Ярило — бога весны, плодородия, любви и страсти. Как бы в пику своим вечным оппонентам: у вас война, а у нас весна! Америкосы ведь до сих пор не подозревают, что они уже двести лет — главный объект любви, ненависти, подражания и соперничества для второй супердержавы.