Женщина теряется, бросает коляску, которая улетает в куст лавровишни, но не переворачивается. Она испуганно смотрит на меня, сжимающую в объятиях Иришку, и переводит взгляд на пролетающую в полуметре от нас черную BMW. Затем подлетает, сгребает в охапку дочку и начинает рыдать – обычная реакция при испуге. В коляске истошно плачет ребенок, проснувшийся от резкого толчка.

Жжение, смешанное с болью, от правого бока расплавленной лавой стекает по моей ноге. Поднимаюсь, смотрю на ногу – я стесала кожу от бедра до самой ступни. Больно, но жить буду, это такие мелочи. Тревога отступает, и на ее место приходит жуткая усталость. Легла бы прямо здесь на тротуаре и уснула!

Превозмогая усталость, я выкатила из кустов коляску; младенец кричал так, что аж посинел. Поймала себя на мысли, что я до сих пор не понимала, как себя с ними вести. Они такие маленькие, что кажется, если неправильно их возьмешь на руки, у них что‑то сломается.

Женщина, отойдя немного в сторону, держала на руках дочь, уткнувшись ей в макушку, пытаясь отойти от стресса.

– Давайте я вас провожу, – предложила я, несмотря на боль в ноге.

Она кивнула, и, как зомби, пошатываясь, направилась к переходу, я опередила ее, выглянула на дорогу: машин не было. Спокойно перекатив коляску на противоположную сторону дороги, я оглянулась: перепуганная женщина молча шла сзади, так и не опустив дочь на землю.

Они жили на улице Московской, их дом стоял напротив нашего, через дорогу. Доведя их до подъезда, я помогла поднять коляску на второй этаж и успокоилась только после того, как они скрылись за дверью. Уже спускаясь по лестнице, я услышала, как меня окликнули.

Остановившись, я запрокинула голову.

– Спасибо тебе! Алена, ты наш ангел хранитель, – крикнула опомнившаяся женщина.

– Не за что! – ответила я и поковыляла к выходу из подъезда. Нога разболелась не на шутку.

Во дворе я потерла виски, стараясь проанализировать произошедшее. Получается, я увидела ближайшее будущее и смогла его изменить. Последствия этого мне неизвестны, но видение было очень четкое. Почему некоторые видения я наблюдаю сама, а некоторые – чужими глазами? И как научиться предупреждать людей об опасности так, чтобы меня не упекли в дурдом? Опять одни вопросы…

Это уже второе видение за сутки. Если так будет продолжаться, я на самом деле сойду с ума.

Надо доползти до Тани. Как обычно после видений, жутко хотелось спать, только боль в ободранной ноге не давала уплыть в царство Морфея. К Тане я добралась с тремя остановками, постучала, и мне опять никто не открыл! Она издевается, не иначе. Клонило в сон, нога дергала, и мысли спутались в клубок, распутать который у меня просто не было сил.

Как добралась домой, помню смутно. Будто морковка – ослика, меня влекла мысль о кровати. Прийти, разуться, упасть и заснуть.

Сперва надо обработать свои множественные царапины. Попав домой, я сразу распотрошила аптечку. Не обнаружив ничего, кроме перекиси, я ушла в ванну и обработала рану. Понимаю, что времени прошло много, но лучше поздно, чем никогда.

Так же машинально я прошла на кухню, подогрела оставшийся со вчера борщ, поела, помыла посуду и решила пойти поспать. Часы на стене показывали без десяти три. Как раз отдохну и вечером отправляюсь ловить Татьяну.

Но моим надеждам уснуть не суждено было исполниться. Меня заметил папа, сидевший на своем любимом диване и смотревший новости.

– Ой, Алена, иди сюда. Посиди со мной. – Он постучал по дивану. – Ну, расскажи, как прошло занятие? Что Екатерина Владимировна сказала?

Пришлось садиться рядом. Брови отца поползли вверх – он заметил травмированную ногу.

– Дочь, что это? Ты где так?

Я махнула рукой.

– Ерунда. Во дворе споткнулась и упала.

Папа покачал головой.

– Серьезно так упала… Ты осторожнее. Наверно, в облаках летаешь?

– После урока – да, – добавила я, улыбнувшись, – привет тебе.

Папа кивнул.

– И ей всегда передавай. Ну, рассказывай, – он устроился поудобней, готовясь слушать.

– Прослушала. Сказала, что данные есть. Показала мне упражнения на дыхание, немного распелись. Оказывается, петь сложно, – поведала я, – я прямо устала, с ног, вон, валюсь, – указала я на стесанный бок.

– Бедная моя звездочка, – слегка приобняв, пожалел меня папа, – посиди со мной немного.

Папа, папа, как же тебе одиноко при живой жене!

По телевизору начинался выпуск новостей. Папа чаще включал российские каналы, вот и сейчас вещала Россия 1. Никогда не любила телевизор, это то немногое, что объединяло нас с супругом – мы оба его не смотрели и дома у нас его не было. Правда, живя на Кипре я иногда включала спутниковые российские каналы, потому что скучала по Родине.

Я устроилась на диване, полулежа на левом боку, и погрузилась в свои мысли. Диктор вещал о заседаниях в думе, о поставках газа и прочих политических моментах, совсем мне не интересных. Я думала о спасенной Иришке, как сложится теперь их жизнь. А еще, о том, где мне сегодня ловить блудную подругу. Загляну в пиццерию и расспрошу Андрея, если он там будет.

– А теперь криминальные новости, – пробился сквозь мои мысли голос ведущего, – в Перми молодого парня будут судить за звонки о минировании. Следователь прокуратуры Кировского района закончил расследование дела против пермяка. Молодой человек обвиняется в том, что он звонил и предупреждал о готовящихся терактах в учебных заведениях. После каждого такого звонка на место выезжали сотрудники милиции, но информация о преступлениях не подтверждалась. Парня поймали сотрудники Управления по борьбе с организованной преступностью УВД Пермской области. На момент совершения преступных действий он был несовершеннолетний.

Я вздрогнула и вжалась в диван, уставившись на экран.

Значит, милиция выезжала и школы проверяли. И на мои сообщения должны были отреагировать. Но что, если в гибели «Курска» виновата не неисправная боеголовка, а вражеская подлодка? Тогда будут искать информационного террориста, то есть меня. Бросило в жар, пульс участился.

– Алена, ты чего? – заметил мой испуг папа.

– Нога заболела, – соврала я и замерла, прислушиваясь к диктору.

Но ничего интересного не услышала, начались новости спорта.

Наверно, я совсем ненормальная, раз от всего падаю в обморок. Надо научиться держать себя в руках, так и до нервного срыва недалеко.

Сделав вид, что мне интересно, как прошли футбольные матчи, я прослушала прогноз погоды и, чмокнув папу в щеку, поспешила к себе.

Зайдя в комнату и усевшись на кровать, я погрузилась в размышления. Интересно, как удалось вычислить этого парнишку? Скорее всего, он звонил с домашнего телефона, звонки пробили и определили его местоположение. Могут ли так же вычислить меня? От одной мысли стало нехорошо. Не должны: я продумала каждое действие, письма отправляла анонимно, тем более из Севастополя, а это вообще другая область. Камер сейчас еще нет, значит лицо нигде я свое не засветила. Звонила бабушке тоже с таксофона. Она все сделала правильно, в этом нет никаких сомнений.

А что, если вычислят? Настолько я помню, уголовная ответственность наступала с шестнадцати лет, потому посадить меня не посадят, но родителей затаскают по инстанциям, вплоть до лишения родительских прав, а меня поставит на учет комиссия по делам несовершеннолетних. Наверно, лучше бы в тюрьму – это будет более лояльным наказанием, чем то, что сделает со мной мать, когда узнает.

Надо попробовать успокоиться. Я легла на кровать и вспомнила о рекомендациях Екатерины Владимировны. Положила руку на живот и попыталась сделать вдох по‑певчески правильно. Ничего не получалось, грудь упорно поднималась, и плечи ползли вверх. От переизбытка кислорода закружилась голова, наконец, рука на животе поднялась, и я облегченно выдохнула. Теперь можно немного отдохнуть, я закрыла глаза и провалилась в черноту.

Весь сон я спасала Таню от маньяка, держащего ее в подвале. Потом сюжет сменился, и я оказалась в зале суда, судья зачитывала мне приговор – восемь лет строгого режима за ложное сообщение о готовящихся террористических актах. Я пытаюсь доказать свою невиновность, но меня не хотят слушать. Смотрю в зал и вижу мать, которая заливисто хохочет.