Надо как можно быстрее увести папу из дома. Сколько сейчас стоит снять квартиру? Насколько помню. Аренда однушки всегда равнялась учительской зарплате или чуть превосходила ее. Значит, однушки на выселках сдаются за 100–150 гривен, но в сезон что‑то снять практически нереально. Еще вариант: папа, как сотрудник института, имеет право на комнату в общежитии в Массандре, но он на такое не пойдет, потому что тогда придется выносить сор из избы. Я пока не могу работать в силу возраста, Марина вообще не знаю, захочет ли уходить из дома, а если и захочет, скорее, она с Деном будут жить. Надо папе напомнить, чтобы получил бабушкин перевод – буду откладывать, вдруг срочно понадобятся деньги.

Пора заниматься вокалом, возможно, получится организовать группу, и летом можно играть по санаториям, а это неплохой доход. Но пока все организуем и сыграемся, сезон закончится. Так что надо как‑то дотянуть до следующего лета. Без денег тяжело, а как заработать, я ума ни приложу. Инжир мы уже весь обнесли, можно дождаться винограда, но там уже и школа начинается. Вот это и есть минусы юного возраста – полная зависимость от родителей.

Мысли роились в голове, как назойливая мошкара у фонаря, и как я ни пыталась их разогнать, ничего не получалось. Простыня сбилась, подушка нагрелась, и время словно застыло. Сон не шел.

Захотелось пить, и я отправилась на кухню. Достала кувшин с водой из холодильника, налила и залпом выпила. Послышались чьи‑то шаги, в кухню вошел папа.

– Алена, ты чего не спишь? – зевнув, спросил он.

– Жарко и комары, – соврала я. – А ты почему?

Папа открыл окно и закурил.

– Да что‑то не спится, диван неудобный. – Он явно решил посоревноваться со мной в конкурсе «кто достовернее соврет».

Он стал неоправданно много курить, нервничает.

– Па, бабушка звонила, – кое‑что вспомнила я, – она мне подарок прислала, просила передать, чтобы ты получил перевод.

Папа отрешенно выпускал в окно дым.

– Хорошо, завтра, – он посмотрел на часы и поправил себя: – вернее, сегодня схожу. Хочешь, вместе сходим?

– Хорошо, – я подошла и обняла его, ему как никогда нужно почувствовать, что он не один. Это даст сил, чтобы вырваться из маминых когтей.

– Пойду попробую уснуть, и ты ложись.

Папа молча кивнул и поцеловал меня в макушку.

– Спокойных снов, солнышко.

Я вернулась в кровать и, прокрутившись еще полчаса, уснула.

– Девочки, заниматься! – протрубила мать, трижды ударив в дверь.

Такая утренняя побудка стала привычной.

Марина застонала, сгребла подушку, натянула себе на голову и продолжила спать. Мне жутко захотелось сделать так же, но спокойствия хотелось сильнее.

Приняв душ по‑быстрому, я надела купленные в Севастополе майку и шорты, поковыляла в ванную, собрала волосы в пучок и отдалась на растерзание матери. Отца в комнате уже не было.

Мать скользнула по мне взглядом и насупилась.

– Это что за майка? Я не помню у тебя такой. Опять Марины вещи таскаешь? Сними и надень свое!

– Это мне купила бабушка, – выкрутилась на ходу я.

– И где только в колхозе одежду продают? Зачем вообще согласилась? Еще подумает, что я тебя не одеваю.

– Наверное то, в чем я туда приехала – даже для колхоза стыдно, – не выдержала я.

Мать сдержалась, сжав губы.

– Так, садись и играй. Вот ноты. – Она вручила мне сборник Рахманинова, а сама ушла в комнату.

Ничего себе! Насколько ж ее гнетут мои успехи, что она даже слушать не хочет. Получается, когда есть за что хвалить – это не интересно, а стыдить уже не получается.

Я отыграла три произведения, мать так из комнаты и не вышла.

– Ма, я все, – доложила я, закрыла крышку и собралась уходить.

– Зови сестру, – крикнула она из спальни, – ты на сегодня свободна.

Неожиданно. Я уже собралась зайти в комнату, как зазвонил телефон.

Я сняла трубку.

– Алло.

– Здравствуйте, – проговорил приятный мужской голос, – а могу я услышать Алену?

Хорошо, что я проходила рядом и ответила, а то объясняйся потом с матерью!

– Здравствуйте, это я.

– Алена. Привет. Это Женя. Помнишь, Ливадия, инжир? – напомнил о себе парень.

– Конечно помню, – улыбнулась я, вспоминая, как нелепо получилось с телефоном. Хоть бы он подкатывать не начал, Тане он понравился.

– А скажи, как бы мне Татьяну услышать? – ненавязчиво поинтересовался Женя.

И тут я задумалась. Таню сюда не пригласишь – мать дома, потом мозг съест.

– Жень, а ты можешь свой номер оставить? Я передам ей, и она наберет. Так, мне кажется, всем будет удобнее.

Женя секунду помолчал и спросил:

– А точно позвонит?

– Точно, будь уверен.

– Тогда записывай. – Женя продиктовал пять цифр, которые я поспешно записала на газете, лежащей у телефона.

– Записала, сегодня передам, – отчиталась я.

Парень поблагодарил, попрощался и положил трубку.

А море, смотрю, желания исполняет! Может, и мое исполнится? Я посмотрела на свое отражение в зеркале, висящем перед телефоном, и улыбнулась. Все‑таки я – красотка!

– Ну и где Марина? – возмутилась выглянувшая из спальни мать. – Кто звонил?

– Таня, – отмахнулась я и поспешила в нашу комнату.

Марина еще спала, я потрясла ее за плечо.

– Систер, мать гневается. Если ты не придешь заниматься, сожрет с потрохами.

Марина захныкала:

– Да за что мне это? Нет покоя грешнице!

Сползла с кровати, оделась и побрела заниматься с видом приговоренного, идущего на плаху.

Неужели мать не понимает, что с таким подходом любой, даже обожающий музыку человек, ее возненавидит? Музыка – это порыв души, ею занимаются, потому что она приносит эстетическое удовольствие. Мать использует музыку как инструмент насилия. Потому Марина после окончания института за пианино больше никогда не села. То ли назло матери, то ли от полного выгорания.

Я пошла на кухню. В холодильнике, как, впрочем, всегда, были только колбаса, яйца, сыр, молоко и помидоры. В морозилке лежала пачка пельменей. Такое впечатление, что папа живет один. Надо хоть мяса купить или курицы, а то он зачахнет от голода. Хотя за девятнадцать лет не зачах, и мы на подножном корме как‑то выросли. Вздохнув, я достала молоко и яйца, порезала колбасу и помидоры, разогрела сковороду и, смешав все, вылила в нее. Когда омлет был готов, посыпала его сыром, укропом и разложила по тарелкам.

Загипнотизированный ароматом, в кухню вошел папа.

– Алена, ты снова готовишь? – улыбнулся он. – Что сегодня на завтрак?

Я подвинула в его сторону тарелку с его порцией омлета, порезала хлеб и налила уже заваренный чай.

Папа поблагодарил и с жадностью принялся поглощать завтрак. Я улыбнулась про себя. Нужно сделать так, чтобы он не боялся остаться с нами один. Показать ему, что мы самостоятельные и можем ухаживать не только за собой, но и за ним.

– Папуль, сходим на почту? – между делом поинтересовалась я.

– Конечно, вот сейчас доем, и сразу пойдем, – сказал папа, доедая последний кусочек омлета.

– Тогда я – собираться. Потом к Тане зайду еще. – Я забрала его пустую тарелку, быстренько помыла и метнулась в комнату.

В зале мама отчитывала сестру за зажатые руки, отсутствие души и грязную педаль. Марина сидела, опустив голову, и отстукивала ритм ногой, пока снизу не отозвалась шваброй в потолок нервная соседка. Потом мать психанула и ушла к себе. Сестра пожала плечами, глядя на меня.

Как я выжила в этом доме? Положив в рюкзачок бумажку с номером Жени, я заскочила за картами – мать их точно выбросит, если найдет, проводя обыск нашей комнаты.

– Папуль, я тебя на улице подожду, ладно? – сообщила ему я, заглянув в кухню.

– Хорошо, я скоро, – ответил папа, допивая чай.

В коридоре я столкнулась с матерью, которая в спешке красила ресницы, посторонилась, пропуская меня. Опять к своему Костику‑альфонсику намылилась?