Ближайший таксофон был у рынка. Я добежала до него за пару минут, перевела дыхание и набрала номер почты.

– Алло, слушаю!

Сейчас все деньги спишутся, это же международный звонок, хоть бы бабушка рядом была!

– Могу я услышать Варвару…

Не успела я договорить, как в трубке прокричали:

– Варя‑я‑я! Внучка звонит, бегом!

– Аленушка, что случилось? – голос бабушки звучал взволнованно. – Дома что‑то?

– Бабуль, не переживай. Дома уже все нормально. Я с другой просьбой. У меня было видение. – Здесь мне пришлось слегка приврать. – Я увидела гибель «Курска».

– Алена! Как это? Война, что целый город погибнет? – разволновалась бабушка.

– Да нет же! Подводная лодка «Курск». Мне нужно, чтоб ты написала письма своей рукой и отправила из Пензы. Не из Лунино! Письма в Штаб Северного Флота и Министерство Обороны. А еще в крупные издательства и на телевидение. Сможешь?

– Ты уверена? Алена, это серьезное дело!

– На сто процентов уверена, ба.

– А что писать‑то?

– Я отправила тебе два письма, – протараторила я, боясь не уложиться во время. – Там все есть. С фотографиями. Поищешь, найдешь текст. Вот его переписываешь слово в слово и рассылаешь. Только мне скажешь, что получила письма, хорошо? Чтобы я не переживала.

Я кратко продиктовала ей содержание письма, думаю, она сообразит, как и что написать.

– Аленушка, я все поняла, сделаю, сейчас как раз конверты куплю, пока на почте.

– Бабуль, никаких имен, тебе б не знать.

В трубке запищало уведомление, что деньги заканчиваются.

– Все, бабуль. Люблю тебя! Сейчас прервется. Позвони, как сделаешь, уже можно на домашний. Целую…

Звонок прервался. Успела. Надеюсь, бабушка все поняла правильно.

Сейчас я поняла, как хорошо, что я звонила не с домашнего телефона. Такую информацию передавать небезопасно, ну, по крайней мере в будущем, да и сейчас тоже. Вопросы национальной безопасности меня не интересовали.

Нежелание идти домой уже стало обыденностью. Но деваться некуда – Таня у бабушки, а больше податься не к кому. Я немного посидела на лавочке у подъезда, наблюдая за проворными воробьями, которые толпой отвоевывали у голубя корку хлеба. Нет ничего хуже неопределенности – все что могла, я уже сделала, остается только ждать.

Надо поговорить с Мариной, разузнать детали. Самое интересное, что этого момента я не помню, странно, событие яркое, мимо меня точно не прошло бы. Хотя в прошлой жизни я и к бабушке не ездила. В памяти всплывает только таинственное исчезновение Дена и страдания Марины. Но это точно было не летом.

Из‑за угла дома показалась знакомая фигура – папа! Значит, он все‑таки не ночевал дома.

Я помахала ему, он подошел и сел рядом.

– Алена, а ты чего тут? – устало поинтересовался он.

– Просто захотелось подышать, – ответила я первое, что пришло на ум. – Вся комната от Марины провонялась дымом. А ты откуда?

– Решил переночевать в машине. Просто не выдержал. – Папа смотрел в землю, перебирая ключи на брелке.

– Папа, ответь мне, как взрослой, я пойму. Разве тебе никогда не хотелось уйти? Все бросить и уехать?

Папа резко взглянул на меня с диким ужасом.

– Алена! У меня никогда не возникало таких мыслей! Потому что мы – семья! А уйти – это предать вас всех.

Я взяла его за руку и сжала ладонь. Будь я взрослая, ушла бы в первый же день, а куда деваться подростку? Денег нет, даже паспорта нет. Мать меня не бьет, чтобы писать заявление в полицию. Что же делать? Как спасти «Курск», я сообразила. Но как помочь себе и близким? Теперь, когда я знаю цену времени, терпеть что бы то ни было считаю преступлением по отношению к себе.

– Папа, предательство – это измена и ложь, – сказала я. – А то, что человек уходит оттуда, где его не ценят и где невозможно находиться – это твой выбор. Неужели ты думаешь, что лучше принести себя в жертву ради нас?

Папа испуганно смотрел на меня, не веря своим ушам.

– Алена, я всю жизнь думал, что, раз я сделал выбор, то должен быть ему верен.

Я покачала головой.

– Даже если все страдают? Ты же видишь, что происходит? Со мной. С Мариной?

Папа молча чертил хворостиной на асфальте женский полупрофиль, я узнала мать.

– Я никогда не думал, что вам так… плохо. Я просто ее любил и не хотел замечать ничего вокруг.

– А сейчас? – с вызовом спросила я.

Папа взглянул на меня с какой‑то невероятной тоской.

– Пойдем домой.

Мой вопрос остался без ответа. Наверно, он еще не готов. Нужно раскрывать ему глаза постепенно, чтоб свалившаяся правда не раздавила его.

Мы одновременно встали, поднялись на наш этаж, я открыла дверь, и мы вошли. Судя по тишине, все еще спали. Папа ушел в зал и прилег на диване, сразу же отрубившись. Как можно так выхолостить человека, превратить в куклу? Я видела его другим, он нормальный! Веселый, активный, шутит смешно

Я прошла на кухню и поставила чайник. Надо бы Марине сделать бутербродов и отнести, она вряд ли захочет выходить. Я нарезала сыра и колбасы, взяла пару ломтиков батона и, сложив все на тарелку, унесла в нашу комнату.

Часы на стене показывали десять двадцать. Интересно, почему они останавливаются именно на мне, а просто рядом это не работает? Опять куча вопросов, и все без ответов.

На кровати заворочалась Марина, с усилием продрала глаза и пробормотала:

– Систер, есть че‑нить попить?

– Чай сделать? Или кофе? Пока мама спит. – Заботливо предложила я. – Вот бутерброды.

Марина приподнялась на локте.

– Ой, спасибо! Ты прямо моя спасительница! Вчера наш цербер мне и пожрать не дала. Испортила аппетит. Так меня выбесила, что я чуть голову ей чашкой не пробила. Вот тут бы меня точно посадили…

Она сварганила себе бутерброд и вгрызлась в него с урчанием

– Так чай или кофе? – Я поймала себя на мысли, что сейчас с умилением, как бабушка, наблюдаю за ее трапезой. Вот так, старею, не успев повзрослеть.

– Дафай кофе, пока маман шпит, – с набитым ртом проговорила сестра.

Я сварила кофе и, разлив по чашкам, забрала с собой. Воспользуюсь ситуацией, сама выпью.

К моему возвращению Марина уже все съела и психовала у зеркала, пытаясь продрать запутавшиеся кудряшки.

– Вот, – я протянула ей чашку, – сядь, попей спокойно.

Марина сжала ее в ладонях и поднесла к носу.

– М‑м‑м. Нового дня глоток! – Она отхлебнула и зажмурилась от удовольствия. – Прикинь, я уже подумала, что нескоро смогу его выпить.

Похоже, она готова поделиться подробностями.

– Марина, так, а что случилось‑то? Как вы оказались в СИЗО?

Сестра сделала еще глоток и сморщила нос.

– Вспоминать не хочется. Это был ужас ужасный.

Я села на кровать.

– Я очень переживала, правда. Но, если не хочешь, можешь не говорить.

Марина облокотилась об подоконник и развернулась ко мне.

– Тебе расскажу. Мы с компанией решили поехать на байк‑слет в Судак. Ночевать не планировали, так – пообщаться, покупаться и домой. Уже назад собирались, как одной дуре из симферопольской компании показалось, что я заигрываю с ее парнем. Она взяла бутылку, разбила «розочкой» и кинулась на меня. Ден ее оттолкнул, она упала и порезалась. За нее впряглись пацаны из ее компании. И завязалась драка. Ден одному сломал нос, второго вырубил. Кто‑то вызвал ментов. Ну и вот…

– А почему так долго держали?

– Документов у меня не оказалось. – Марина начала нервничать. – А потом один мент меня узнал по статье в газете о нашем концерте. И отпустил.

– А Ден? Его выпустили? – Я понимала, что так можно и срок получить.

– Потерпевшие не стали заявление писать. Его тоже отпустили.

«Значит, обошлось», – пронеслось в голове.

Марина задумалась, напряглась и вскоре озвучила свои мысли:

– Как думаешь, а мама правда могла бы Дена посадить?

– Думаю, могла. Она всегда добивается того, чего хочет.

Марина села на кровать, обхватив колени руками и уткнулась в них носом. Черт, надо было смягчить правду.