В дверях остановился папа.

— Готова? — тихо спросил он. — Марина, а ты?

Марина обнялась с ним, чмокнула его в лоб.

— Папуль, у меня же Денис! Попытаюсь его уговорить, чтобы приехать позже. Вместе.

— Конечно, родная…

Слова резанули серпом. Родная… Должен ли он знать правду? А Марина? Иногда правда убивает, для этого и существует ложь во благо. Эх, Алла Аркадьевна, что же ты наделала!

Следом пришли другие мрачные мысли, о «Курске». Таня обещала узнать то, что я просила, у подводника-пенсионера. Ну а вдруг?

— Пап, — позвала его я. — Давай к Тане заедем, я ей не говорила, когда точно уезжаю, телефона у нее нет.

— Конечно. И оттуда — к бабушке.

Мы вышли из квартиры, захлопнули дверь и попрощались на целых десять дней с мамиными холодными взглядами, с подслушанными тайнами и интригами. Впереди ждала дорога, ветер, мелькающие за окном поля и деревья, а в конце дом, где меня помнили и любили просто за то, что я есть, но прежде — к моей Танюшке!

Таня жутко опечалились из-за моего отъезда и расстроила меня известием, что ее подводник признался, что некомпетентен в вопросе, как осуществляется связь с «Курском». Мы обнялись, Таня всплакнула, сказала, что обязательно отомстит и тоже укатит посреди лета, но обещала хранить верность нашей дружбе. Не удержалась и похвасталась, что на скалках познакомилась с офигенным парнем. Как и она, он колбасился в волнах. Но подробности будут, только когда я вернусь.

В машине я села у окна, прижалась щекой к стеклу, чувствуя, как оно ещё хранит прохладу дождя, и смотрела на город, утопающий в субтропической растительности. Как же хотелось, чтобы бабушка погуляла по нашей набережной, искупалась в море, поела инжир и орехи…

— Па! — воскликнула я. — Инжир! Мы забыли инжир для бабушки, она его так любит! Давай остановимся и купим.

— Надо было на рынке… У придорожных торговцев дорого, потому что рассчитано на отдыхающих. Остановимся в соседнем городе и обязательно купим.

Так мы и сделали. Я выбрала самый красивый и большой, желтый и фиолетовый. Вот теперь порядок

Папа включил Дидюлю, его музыка отлично подчеркивала настроение. В моих мыслях было одно: как бабушка выйдет на крыльцо, как прищурится, вглядываясь в машину, как всплеснёт руками, воскликнув: «Господи, да неужели это вы⁈» А потом обнимет так крепко, что все тревоги растают утренним туманом.

С каждым километром буря, бушевавшая в душе, успокаивалась. Словно я долгое время бежала от опасности, и наконец она отступила. Горы сменились холмами, над которыми возвышалась спина Чатыр-Дага, будто огромный буйвол склонил голову. Исчезли пальмы, смолкли цикады, зато появилось несметное множество кузнечиков, бьющихся в лобовое стекло. Вскоре холмы исчезли вовсе, и раскинулась степь, вдоль дороги караулом почета выстроились тополя и акации. Папа периодически останавливался, чтоб заправиться, размяться и покурить. Теперь и он осознал, что сбросил домашнее напряжение.

Жужа была умницей, не капризничала, и гаишники были к нам благосклонны, ни разу не остановили даже на стационарных постах, что я сочла добрым знаком и не уставала улыбаться степи, солнцу, озерам, заросшим трескучим тростником, домам, которые были не такими, как у нас.

Сумерки начали сгущаться, когда до границы осталось километров сто пятьдесят. Показалось, что кто-то потихоньку подкручивал кнопку яркости, убавляя день до тусклого полусвета. Андрюша, да поймают его кредиторы, называл сумерки куриной слепотой. Для водителя это не просто смена времени суток, а маленькая война с реальностью, где противник — сам свет. Дорога становится обманчивой, асфальт темнеет, будто впитывает остатки солнца, и все привычные ориентиры растворяются в серой дымке. То, что днём было чётким и понятным, теперь прячется в полутени, словно играет в прятки. Каждый отблеск света, будь то фонарь у обочины или светящееся окно в доме, бьёт по глазам, как вспышка. А потом снова наступает полумрак и нужно заново учиться видеть.

Плюс дороги тут все в колдобинах, не разгонишься. Проворонишь яму — рискуешь оставить колесо, это не те ровненькие дороги с разметкой, которые у нас появятся через двадцать лет.

А ещё в сумерках оживают тени. Они вытягиваются, сгущаются, принимают странные формы. Куст у обочины может показаться фигурой человека, а силуэт за ограждением — ребёнком, который вот-вот выбежит на проезжую часть. Пешеходы, наоборот, в этот час становятся невидимками. Если ещё пару минут назад светлая футболка была заметна, то теперь сливается с фоном, а пешеходы в темном вообще размазываются по реальности.

Больше не отвлекаясь, папа побеждал километр за километром, иногда на секунду устало закрывая глаза. Плюс ко всему, начали сгущаться тучи, на виски давило, хотелось спать.

Я вглядывалась в мелькающие за окном деревья, столбы, кусты. Внезапно накатило чувство надвигающейся опасности, липким туманом поползло снизу вверх по моей спине, растеклось мурашками по голове, волосы зашевелились. Страх сжимал грудь, заставлял дышать мелко и часто. Сердце бешено забилось, отдавая в ушах, в артерии на шее в области солнечного сплетения Я хотела вцепилась пальцами в сиденье, но поняла, что не могу пошевелиться. В глазах то темнело, то расплывались яркие круги. Потом нахлынула паника, меня затрясло. Хотелось крикнуть: «Папа, останови машину! Пожалуйста, останови!» — но слова застряли в горле.

А потом мир погас, будто прямо перед глазами кто-то опустил плотный занавес. Салон машины, папа, дорога — всё растворилось в темноте. И в этом абсолютном мраке вспыхнула картинка, мне будто показывали кино в замедленной съемке. Каждая секунда специально растягивалась, замедлялась так, чтоб я успевала рассмотреть детали.

Вот дорога, но теперь мокрая, блестящая. На повороте, там, где старый дуб бросал длинную тень, «Опель-кадет» летел прямохонько в белую «Ниву». Медленно-медленно иномарку развернуло поперёк дороги. Удар был такой силы, что капот вздыбился, фары погасли, лобовое стекло взялось паутиной трещин. Трансляция замедлилась настолько, что я увидела, как голова пассажира впечатывается в стекло, рассыпая осколки, как на белых волосах девочки-подростка, летящей из салона лицом вниз, выступает кровь, череп деформируется, и ее безвольной куклой выбрасывает на дорогу.

Трансляция ускоряется, «Опель» врезается в отбойник, «Ниве» просто гнет передок. Включив аварийки, из «Нивы» выбегает пожилой водитель, хватается за сердце и начинает носиться туда-сюда. Мир мигнул, и мне показали следующую картинку.

Вокруг «Опеля» метались люди. Кто-то кричал, но звук до моих ушей не долетал, как в немом кино. Водитель «Нивы» пытался открыть искорёженную дверь «Опеля», женщина, пассажирка «Нивы», стояла на коленях, прижав ладони к окровавленному лицу. Все происходящее подсвечивалось сверху стерильно-белым светом, выделяющим каждую деталь. Вот осколок стекла, застрявший в решётке радиатора, капля крови на асфальте, прядь волос, прилипшую к щеке женщины, девочка, лежащая сломанной куклой в луже крови. Резкое приближение — и мне показали лежащий на дороге глаз, выбитый из глазницы при ударе.

Зажмурившись, я заверещала.

Мир снова мигнул, и вот я в машине хватаю воздух разинутым ртом, пальцы впиваются в обивку сиденья, а перед глазами всё ещё мелькают кадры той замедленной съёмки. Голос отца донесся будто бы издали:

— Алена! Алена! Что с тобой? Ты в порядке? — Он остановился на обочине и аккуратно тряс меня за плечи.

Бледное лицо папы напротив, капли дождя, попадающие в салон из-за открытой двери, слепящий свет встречного потока.

«Этого не было, — прошептала я себе мысленно. — Это просто усталость. Просто приснился кошмар». Но сердце не слушало. Оно отзывалось необъяснимой тревогой.

— Папа, я, по-моему, уснула, и мне приснился кошмар…

Отец сел рядом.

— Алена. Ты не спала. Глаза были открыты. Ты кричала очень страшно, ни на что не реагировала. Ты точно чувствуешь себя нормально?

Я молча кивнула, провожая взглядом два мчащихся с сиреной и мигалками экипажа скорой помощи. Мне стало жутко. Нет, не может быть. Совпадение, не более.