И Старая волчица поведала без утайки обо всем, что услышала утром от владетельной госпожи.

Если бы Аналдэль узнала о замысле Ольвин чуть раньше, когда она только появилась в замке, вести эти не напугали бы её, но скорее обрадовали. Ведь она и сама мечтала только о смерти. О возможности избавиться раз и навсегда от своей горькой участи, от позора, от ненависти, что сводила её с ума.

Все эти долгие зимние месяцы она жила где-то на грани безумия. В сердце её скопилось слишком много противоречивых чувств, и от этого невозможного соседства не было спасения. С каждым днём она всё больше ощущала, как душа её мечется в поисках спасения, но бежать от себя невозможно.

Она ненавидела Форсальда, как только можно ненавидеть того, кто отнял у тебя абсолютно всё: дом, родину, честь, семью, любовь, гордость, небо над головой. А ещё море…

И вот она – любимая дочь Старейшины, в одночасье потеряла всё. Но злой судьбе и того показалось мало. Небеса распорядились так, что Анладэль полностью зависела от виновника всех её мучений и бед.

Ох, что творилось в её сердце каждый раз, когда она была вынуждена терпеть любовь своего господина – ненавистные ласки того, кто убил её брата, разорил её дом, изнасиловал её саму! Она умирала каждую ночь.

И если бы Ольвин убила её тогда, она бы приняла это как дар Небес, как спасение от нескончаемой муки.

Но время шло…

И что-то менялось медленно, но неотвратимо. Ведь даже скалы подвластны времени. Пережитое горе сводило с ума, но становилось привычным и обыденным.

Даже к ненависти и стыду можно привыкнуть. И Анладэль постепенно привыкла к своему истязателю. Да и Форсальд стал вести себя иначе.

Нет, он по-прежнему брал её силой, не спрашивая согласия, но больше он не смел ударить её. И смотрел так, что она смущенно опускала взгляд. Он дарил ей красивые наряды, украшения и сладости.

А ещё он стал подолгу говорить с ней. Обо всём, что его тревожило, радовало или волновало. О делах военных, о хозяйственных хлопотах, о том, что зима выдалась особенно суровой, о прочих заботах, а ещё о дочерях, и даже иногда об Ольвин.

Она вначале только слушала угрюмо и отрешённо, потом научилась улыбаться или печалиться в зависимости от того, о чём шла речь, а после и сама говорила, отвечала, советовала.

И в какой-то момент Анладэль поняла, что перестала быть просто наложницей, вещью, игрушкой для утех. А ещё, к своему ужасу, она поняла, что теперь рядом с колючим чертополохом непримиримой ненависти в её сердце прорастает тонкий, пока ещё слабый росток иного чувства…

Не сказать, что раннее детство маленького полукровки было таким уж тяжёлым и горестным. Он рос в достатке, не нуждался, не голодал, не воровал, не ночевал в подворотнях, как многие дети той жестокой войны. Его не пороли. И, пожалуй, даже баловали. По крайней мере, он рос не как сын рабыни.

Милорд Форсальд был искренне счастлив, когда мальчик появился на свет. Он щедро одарил Анладэль. Он не стыдился своего незаконного сына, даже был горд. Теперь никто не мог упрекнуть его в том, что он способен только дочерей плодить.

Иногда он возился с малышом, как обычно отцы со своими детьми. А ещё теперь изредка они отправлялись на берег уже втроём, и Анладэль собирала ракушки у самой кромки прибоя, с которыми так любил играть маленький Кайл.

Вдвоём с сыном лэмаяри к морю по-прежнему не пускали.

Статус Анладэль изменился с рождением ребёнка. Её называли теперь «миледи», будто она была настоящей владетельной госпожой замка. Никто теперь не следил за ней так пристально, как раньше. Но милорд, зная, что идти ей некуда, всё-таки не пренебрегал небольшой предосторожностью – он запретил выпускать своего сына из Солрунга.

Анладэль могла теперь покидать крепостные стены, словно свободная женщина, бродить по милому её сердцу морскому берегу, собирая раковины и цветные камушки, но только одна.

После, когда Кайл чуть подрос, ему разрешили гулять за пределами замка с другой детворой, но опять же, только без матери.

При всех переменах между ними, Форсальд не верил Анладэль настолько, чтобы позволить ей быть по-настоящему свободной – он справедливо опасался, что оказавшись на воле вместе с ребёнком, его наложница не устоит перед искушением сбежать.

Разумеется, её никто не принуждал работать, как иных рабынь, но от скуки Анладэль нередко помогала женщинам на кухне или пряла вместе с Ритой.

Форсальд настоял на том, чтобы лэмаяри с мальчиком присутствовали за обеденным столом вместе со всей семьёй. С тех пор трапезы проходили в угрюмом молчании, будто это были поминальные тризны. Но милорд не менял своих решений, хотя Анладэль и просила избавить её от этой почётной обязанности и не искушать понапрасну миледи Ольвин.

Со стороны могло показаться, что хозяйка замка смирилась со своей участью и так устала от собственной ненависти, что решила забыть о коварных планах. Она старалась держаться подальше от Анладэль, но иногда срывалась и начинала кричать на мальчишку или бросать гневные слова в сторону его матери. Тогда Анладэль понимала, как тяжко Ольвин укрощать свои чувства, как ярость и злость разрывают её изнутри.

Другие обитатели замка Кайла не обижали. Пожалуй, некоторые слуги даже любили смышлёного тихого мальчишку. Особенно суровая Рита и старый привратник с безобразным шрамом во всё лицо – самые жуткие и нелюдимые из всех обитателей замка, которыми пугали непослушных чад.

Но всё-таки Кайл оправдывал своё имя и был одиночкой уже тогда.

Детям слуг играть с сыном хозяина родители не позволяли, потому что, так или иначе, в нём текла знатная кровь. И они забывали о том, он лишь раб, и вообще наполовину нечисть. Дети слуг не дружили с бастардом, потому что не годились ему в приятели.

А дети рыцарей не играли с ним по той же причине, только с точностью наоборот. Их родители тоже считали, что они не подходящая для мальчика компания. Но уже потому, что полукровка и сын рабыни до них не дорос. Хоть Кайл и был сыном их предводителя, но нельзя было не заметить его «нечеловечности», закрыть глаза на то, что помимо крови благородной, по жилам мальчика струится грязная лэмаярская.

Что касается дочерей Форсальда, то Ольвин сразу им внушила, что этот мальчишка причина их бед и несчастий. Омерзительная грязная тварь, хуже какой-нибудь крысы или жабы. А ещё из-за новоявленного сыночка отец теперь перестал любить их и желал бы, чтобы девочек вовсе не было.

Детская ревность – горькая отрава! Очень быстро сестры научились ненавидеть брата-бастарда так же искренне, как их мать. Разве что младшая, Флорин, иногда снисходила до того, чтобы сказать хоть слово своему брату. Она тянулась к нему, но старшие ей, разумеется, не могли позволить такого предательства. Для трёх других девочек он был пустым местом.

Маленький Кайл искренне не понимал, за что его не любят, ему было обидно и больно, и немало слёз было пролито, а горечь в его душе жила постоянно. Но всё-таки жилось ему вполне вольготно.

Детям, которые рождены несвободными, легче привыкнуть к своей доле, чем взрослым. Они не знают иной участи. Не знают, как может быть по-другому. Лэмаяры помнят всё с самого рождения, но всё-таки запоминать это одно, а понимать – другое.

И Кайл не понимал ненависть сестёр и мачехи. Не понимал, почему его мать так горько плачет каждый день, отчего она тоскует. Сердцем чувствовал, что он тому причина, но не мог постичь эту истину. Но всегда найдутся добрые люди, готовые открыть ребёнку глаза на мир вокруг.

Постепенно и маленькому полукровке тоже разъяснили что к чему. Так он узнал, что он вовсе не гордость своего отца и не счастье своей матери, а выродок, которому среди нормальных людей не место.

Чтобы там не придумывала в своих мечтах Рита, слишком невообразимым казалось, что однажды бастард Кайл может стать хозяином Солрунга. Слишком много нашлось бы недовольных, слишком много нашлось бы тех, для кого он наследником Форсальда никогда не был.