Долгое время Анладэль считала Риту кем-то вроде тюремщика, надзирателя. Суровая молчаливая женщина тщательно исполняла приказание своего владетеля и следила за каждым её шагом. И пленница внесла её в список своих врагов, не осознавая, что Старая волчица месяц за месяцем оберегала её не только от козней Ольвин, но и от самой Анладэль.

Ведь единственным желанием несчастной рабыни было умереть – прекратить свои страдания раз и навсегда. Её душа уже давно была мертва, оставалось только оборвать никчёмную жизнь в теле, осквернённом ненавистным врагом.

Но вот как раз это Рита сделать и не давала. И ненависть одной рабыни к другой только росла день ото дня. Хотя… может ли по-настоящему ненавидеть мёртвая душа?

Лэмаяры – народ удивительный. Сородичи Анладэль не были склонны к насилию и кровожадности.

Ещё со времён Войны Бессмертных они избегали стычек и междоусобиц. Да, их мужчины были рослыми, сильными, выносливыми и ловкими, умели обращаться с оружием. Но лишь потому, что все они становились рыбаками и охотниками.

Так было, пока на Побережье не пришли люди.

Лэмаяры первое время просто старались избегать новых назойливых соседей. Но герсвальдцы, в отличие от «детей моря» оказались воинственными и алчными до чужих земель и богатств. И миролюбивым лэмаярам пришлось научиться многому, от чего они бежали прежде – обращению с оружием, жестокости и беспощадности, умению давать отпор.

К себе «дети моря» тоже были беспощадны.

А ещё свободолюбивы до умопомрачения.

С тех пор, как первые отряды людей стали совершать набеги на поселения «детей моря», у лэмаяр появилась жестокая традиция, непреложный закон. Его свято чтили и соблюдали беспрекословно.

«Лучше умереть живым, чем жить мёртвым!»

«Дети моря» никогда не сдавались в плен. Мужчины всегда сражались до последней капли крови и чаще всего умирали в бою.

А женщины убивали себя, дабы не достаться захватчикам. Если понимали, что окружены, и шансов вырваться нет, «дочери моря» убивали себя прямо на глазах у изумлённых завоевателей. А что ещё страшнее, не только себя, но и тех, кто был им дорог. В первую очередь собственных детей.

А она… она не смогла! Не смогла исполнить заповедь своего народа. И теперь расплачивалась тем, что стала подстилкой для чужака и убийцы своих родных.

Ничего нет позорнее для лэмаяра, чем стать рабом! В невольники попадали лишь те, кто случайно выжил во время бойни, израненные так, что не могли сопротивляться, либо те, кто был захвачен неожиданно. Но даже после пленения «дети моря» не прекращали попыток свести счёты с жизнью. Потому что служить своему врагу – значит, умереть духом. И это худшее, что может произойти с лэмаяром.

А значит, убивая себя или своё дитя, ты совершаешь благо. Спасаешь от позора истинной гибели.

Но Анладэль нарушила закон своего рода. Не смогла убить себя! И горечь от понимания этого была ещё мучительнее и страшнее, чем домогательства её нынешнего хозяина.

Слабо утешало даже то, что она просто не успела…

Всё произошло так стремительно. Она просто растерялась. Всего-то и нужно было выхватить из-за пояса острый мизерикорд, да вонзить в сердце или в шею, но…

Она об этом не думала. Рядом сражался Андиаль, младший братишка, он защищал её, он пытался пробиться сквозь окружение, пытался вытащить её из бойни.

А она не могла глаз отвести от мелькавших рядом с ним ужасающих клинков. Ведь Андиаль совсем мальчишка, разве он устоит против бывалых ратников. Было очень страшно, очень страшно…

У него не вышло. Он мог бы продержаться ещё долго… И кто-то пришёл бы им на помощь – отец или её Дэриаль, и тогда…

Но там оказался Форсальд – практически разрубил брата пополам, у неё на глазах. Одним ударом. Что дальше было, Анладэль помнила смутно…

Она позабыла все непреложные законы лэмаяр. Она хотела лишь одного: успеть помочь, спасти!

Спасать было уже некого. Но это она осознала потом, оказавшись в обозе с пленниками, связанная по рукам и ногам.

Выживших лэмаяр увозили в Левент, на рынок рабов.

Город, Где Умерла Надежда.

Так его прозвали на Севере. Там умели превращать свободных людей и гордых лэмаяр в бессловесное тупое стадо, подвластное воли хозяев. Там умели ломать самых дерзких и непокорных.

Но её надежда умерла ещё до Левента, вместе с её душой.

По дороге, кажется, на вторую ночь, её выдернули из обоза с пленниками и приволокли в шатёр милорда Форсальда.

Он не отдал её надсмотрщикам Левента, он сам учил её смирению и покорности.

И в ту бесконечно долгую первую зиму, когда её лишили возможности даже просто увидеть кусочек мира за стенами крохотной комнаты, её единственным желанием стало исполнить заповедь своего народа.

Анладэль словно оказалась на дне глубокого колодца, из которого невозможно было выбраться, из которого не дотянуться было до неба, до моря. А ведь море – это жизнь любого из лэмаяр, без него она задыхалась, как выброшенная на берег рыба.

И всё о чём оставалось мечтать – это быстрая смерть. Да, когда твои единственные собеседники: тьма, одиночество и твой заклятый враг – слова: «Лучше умереть живым, чем жить мёртвым!» начинают обретать неожиданный смысл.

– Слушай меня внимательно! Запоминай! Дважды повторять не стану, – с порога заявила Старая волчица. – Отныне есть будешь только то, что я лично тебе принесу. И пить тоже, разумеется. Дверь в комнату запирай изнутри, особенно на ночь! Открывай только милорду и мне! Слышишь? Никому больше! По замку одна не броди! Если вдруг кто тебе велит идти куда-то, позовёт с собой, прикажет – отправляй всех подальше! Всё ясно тебе?

– Что случилось? – Анладэль смотрела на свою надзирательницу в полнейшем недоумении.

– Ничего не случилось! И не случится. Уж я об этом позабочусь. Я ей не позволю, нет. Будь спокойна! Ишь, чего удумала! Покуда я жива, не допущу!

– Рита, я не понимаю…

– А тебе и не надо! Делай, как я велела! Больше от тебя и не надобно.

– Если уж начала, то договаривай! Я должна понимать… Должна знать, чего опасаться!

–А то ты не понимаешь! – всплеснула руками Старая волчица. – Так подумай! Ну! Кого тут можно и нужно бояться? Кто тебе зла может желать?

– Любой, – безразлично пожала плечами лэмаяри.

– Так уж любой, – хмыкнула Рита. – До чего ж ты, девка, глупа! Эх, если б только тебя дело касалось, я бы смолчала… Она тоже право имеет. Коли две бабы не поделили чего, так тут уж каждая за себя. Всё по-честному. Да и то не по совести выходит… Ты-то тут как птица в клетке – совсем одна. Что ты против неё можешь? Но она же на дитя замахнулась! Дитя погубить! О, Всеблагая Мать Мира, прости ты её! Нет, не позволю.

– Рита!

– Да что тут непонятного? Ты и прежде для миледи была, что кость поперёк горла. А теперь она и вовсе обозлилась. Только я не дам ей тебя сгубить. Потому что ты нашему милорду счастье подарила. Я хочу, чтобы он своего сына увидел. И чтобы мальчик его стал Солрунгом править, когда настанет его черед. Не должно дочерям получить власть отцовскую! У Ольвин сердце жестокое – не умеет она любить, даже девочек своих не умеет. А дети, когда без любви, как сорная трава! Ничего доброго из них не вырастет… Потому не хочу я, чтобы место милорда Форсальда однажды Аделина заняла, или вовсе чужак какой, который её в жены возьмёт. Погубят они этот замок. А ты никого не бойся! Если станешь слушать меня, то всё по-нашему будет. Родишь сына милорду, он тебя ещё пуще ценить станет. Как королева жить будешь.

– Умом ты повредилась, Рита! Я никто, – горько воскликнула Анладэль. – И сын мой будет здесь никем! Если успеет на свет родиться… Неужто миледи Ольвин и вправду избавиться от меня решила?

– Так и есть. Сама мне сказала давеча, – Рита вздохнула тяжело, села подле лэмаяри. – Берегись её, девонька! Страшное она удумала…