– А у него был повод этого опасаться? – уточнил Кеннент, и Лина в очередной раз поразилась его проницательности.

– Да, – она кивнула и опустила взгляд. – Когда я была маленькой… Однажды я ушла в лес. Отец с трудом отыскал меня и вернул обратно. С тех пор, он очень боялся, что они снова за мной придут. А сейчас он боится ещё больше чем раньше…

– Почему? – тихо спросил Кен.

– Сиды дали ему тринадцать лет. А потом они обещали вернуться и забрать меня, – призналась Лина, хотя слова липли к языку и никак не желали произноситься вслух.

– И когда же истекает этот срок? – хмуро уточнил Кен.

– Он уже истёк, – Лина опустила глаза. – Этим летом как раз тринадцать лет.

Кеннент вздохнул тяжело, потом мотнул головой, указывая на ближайший домишко.

– Мы уже пришли. Ступай, лечи мальчишку! Я подожду тебя здесь…

Лина вышла из дома Иты спустя примерно час.

Солнышко, проглянувшее за это время из туч, ослепило на миг. И Эйлин, зажмурившись, подставила его ласковым лучам лицо – пусть пощекочет её золотистые веснушки.

Она снова чувствовала себя разбитой и утомлённой. Сейчас бы прилечь и поспать хоть немного! От мысли, что придётся так далеко топать до дома, у Эйлин заранее подкашивались ноги.

Хорошо ещё, что нынче белый день, а не как вчера. Да и не одна она сегодня.

Кен сидел под деревом неподалёку и лениво покусывал зажатую в зубах травинку. Приметив Эйлин, он поднялся навстречу и подошёл ближе.

– Ну что? Всё хорошо? Можно возвращаться?

– Да, пойдём, – улыбнулась Эйлин, отгоняя усталость.

– Как там мальчик? – поинтересовался Кеннент, едва они успели отойти немного. – Помогли твои травки?

– Да, – радостно сообщила Эйлин, – пошёл на поправку. Со вчерашним не сравнить! Представляешь, он даже сегодня похлёбки немного съел! Ита от радости чуть ли не пляшет. Но я пообещала, что завтра ещё раз к ним загляну. Надо убедиться, что болезнь, и правда, отступила…

– А на рынок, что же, не пойдёшь завтра? – несколько удивился Кен. – Я думал, там завтра увидимся.

– На рынок… тоже надо идти, – пожала плечами Эйлин, – и так сегодня не появлялась. Схожу до обеда, а потом уж, днём, к Ите и Нейлу пойду.

– Ясно, – кивнул Кеннент. Помолчал немного и добавил: – Меня дождись! Я к полудню свои дела закончу и приду. И вместе пойдём…

Эйлин посмотрела на него искоса, прикусила губу, пряча хитрую улыбку, но не смогла-таки удержаться.

– Ты что, теперь со мной повсюду будешь ходить?

– Конечно, – невозмутимо кивнул Кеннент, – теперь особенно.

– А что изменилось теперь? – не поняла Лина.

– Как это что? – усмехнулся Кен. – Тебя, оказывается, не только от людей оберегать надо, но ещё и от сидов защищать.

– Неужели ты и с сидами драться готов? – насмешливо фыркнула она. – Ты и фейри не боишься?

Что скрывать, обещания Кеннента невероятно льстили, слышать такое – отрадно и сладко. Да только ведь это бахвальство обычное… На словах все смелые. А вот если Кен увидит воочию то чудище, с когтистой лапой, которое так и не смогла забыть Лина…

(Отрывок из романа "Пташка для Сокола или Солнце души моей")

Когда он увидел её впервые – его ослепило.

Знойное южное солнце хлёстко ударило по глазам золотым лезвием, и Шункар невольно зажмурился.

Обычно он не позволял себе такой слабости. Ведь даже миг слепоты в окружении чужих людей мог стоить жизни. А сейчас, в людском море, на самом большом рынке Анкачи, посторонних хватало с лихвой.

Но с солнцем сложно спорить.

И вот он на мгновение прикрыл веки, а когда снова распахнул глаза – увидел её…

Шункар помнил тот день в мельчайших деталях. День, с которого всё началось.

И не раз потом задавался вопросом: «А как бы сложилась его судьба, не согласись он в то утро пойти на невольничий рынок с Рашадом?»

Во всём огромном Анкачи не нашлось бы другого места, столь же ненавистного Шункару, как это. И добровольно он ни за что не вступил бы на эту шумную, многолюдную пыльную площадь, раскалённую от летнего зноя, пропахшую потом и грязью.

Но Рашад был его другом. Эту искреннюю привязанность не могло испортить даже то, что Рашад родился сыном бая[1], в то время как сам Шункар всего лишь служил ратником при дворе хана.

Пусть он был самым лучшим из воинов повелителя, пусть его прозвище знал каждый в Анкачи, пусть называли его зачастую: «Господин Шункар», но всё же.

Итак, Рашад умолял не бросать его одного, и пришлось согласиться.

– Ну, прости, Шункар! – в очередной раз завёл свою песню приятель, покосившись на его угрюмое лицо. – Знаю, тебе тошно от всего этого. Поверь, мне тоже! Но отец попросил купить нового садовника, а я не мог отказать отцу. Ты же знаешь, с каким почтением я к нему отношусь. Обещаю, мы здесь ненадолго. Возьмём первого же попавшегося мальчишку, и прочь отсюда, прочь…

Рашад брезгливо поморщился, обходя подальше двух сидящих прямо на земле косматых, грязных женщин. На обеих были рабские ошейники и цепи, но, чтобы понять, кто они такие, достаточно было посмотреть в полные безысходности глаза.

– А чем твоему отцу не угодил старый Джальбек? – спросил Шункар, чтобы отвлечься хоть как-то.

Судьба добродушного пожилого раба его действительно волновала. Старик часто встречал его у ворот, был приветлив и учтив, улыбался от души, а порой рассказывал что-то интересное.

– Джальбек… – Рашад улыбнулся, – Джальбек всем угодил. И лучше него за матушкиными розами никто ухаживать не умеет, но он не молодеет, увы. Целый день на жаре работать очень тяжело, хоть он и не показывает вида. Пусть уже дремлет себе в тени, а сад поручит кому-то молодому и шустрому.

– Но… он ведь останется доживать свой срок в вашем доме? – на всякий случай уточнил Шункар.

– Разумеется, друг мой! Ты же знаешь моего отца – бай Эхмет не выбрасывает старых рабов на улицу, как некоторые. Как можно обрекать на голодную смерть того, кто всю жизнь служил тебе?! – возмутился Рашад.

И Шункар с улыбкой хлопнул его по плечу и искренне похвалил:

– Твой отец воспитал достойного наследника.

– О, глянь-ка, вон тот юноша, кажется, довольно крепким и здоровым… Пойдём ближе! – Рашад мотнул головой, призывая за собой.

Друг, как и обещал, старался поскорее закончить с этим неприятным им обоим делом.

Рабство в Неукротимой Степи было явлением привычным и обыденным. Ханства воевали между собой, да и соседей нередко притесняли: чаще всего северян – Сазарию, Зкифу, но и на запад, в Велларию, порой ходили. Пленников, добытых в таких походах, везли на рынки, на них всегда был спрос.

Но одно дело – просто знать об этом, видеть, как рабы прислуживают у тебя в доме и во дворце хана, где они сыты, хорошо одеты, чисты, здоровы, и совсем другое – наблюдать за этим на рынке, куда людей пригоняют как скот.

Вот сейчас, не особо торгуясь, Рашад купил рослого смуглого зкифа лет восемнадцати за шестьдесят серебряных дирхемов.

Столько мог стоить хороший жеребец, а тут… человек. Но так уж повелось – лошади в Степи зачастую ценились дороже рабов.

Пора было забирать мальчишку, который теперь будет работать в доме бая Эхмета, и поскорее выбираться с этой проклятой площади.

И тут-то яркий луч на миг ослепил Шункара, до боли обжёг глаза.

А когда он снова обрёл способность видеть, разглядел, что нестерпимо-жгучие блики отразились от обычного рабского ошейника. Солнце и сейчас горело на его сверкающей поверхности так, что казалось – это не оковы, а золотое ожерелье украшает изящную шею…

А потом взгляд скользнул дальше… по тонким ключицам, высокой груди, плечам, бледному лицу…

В конце концов, Шункар наткнулся на горящие неистовым голубым пламенем глаза, яркие и прозрачные, как два чистейших топаза.

И Шункар вмиг позабыл про Рашада и его нового садовника, всё его внимание теперь было приковано к незнакомке, обжигавшей даже на расстоянии в несколько шагов, как павшее на землю солнце.