Талвар опустил факел, поджигая мгновенно занявшиеся дрова, обошёл помост.

– Да пребудет дух его в благодати! – тихо-тихо прошептала Келэйя, и вспыхнула ещё одна вязанка дров.

– Да пребудет дух его в благодати! – пересохшими губами произнёс Кайл, и Талвар запалил третью связку хвороста.

А потом потянулись бесконечные зимние дни…

Кайлу казалось, что для Кеи он перестал существовать. Три невыносимых зимних месяца она упрямо его избегала. Выходила из комнаты, если входил, сворачивала с его пути, если было куда. Просто отворачивалась или отводила глаза, если не было иного выхода. Худшую пытку вообразить было сложно! Кайл смирился с тем, что его возненавидел весь замок, но она…

Вскоре он и сам стал избегать этих встреч.

В ту зиму Кайл стал похож на лесную нечисть или дикого зверя – сторонился людей, сидел, запираясь в своей комнате, а когда это начинало сводить с ума, прятался где-нибудь по углам, сараям или конюшням. Помогал Талвару или торчал на кухни у Шэрми. Эти двое оставались единственными, кто не отвернулся от полукровки.

Впрочем, со временем Кайл понял, что весь Эруард словно разделился на две враждующие армии. Первые – безоговорочно верили в историю Шеали и презирали его, вторые – сомневались в правдивости слов мерзавца и не спешили признавать мужа Келэйи новым милордом.

Разумеется, без происков Талвара тут не обошлось. Его от Шеали воротило.

Шэрми тоже по-прежнему опекала Кайла и даже жалела ещё больше. И это казалось странным для него, ведь эта женщина имела прав на ненависть побольше всех остальных. Он долго не мог понять её, пока однажды…

– Замёрз? – заботливо спросила Шэрми.

Кайл швырнул к печи большую охапку хвороста, только что принесённую с улицы, подбросил несколько поленьев и протянул озябшие руки, впитывая уютный жар открытого огня.

Вообще-то дрова не были его заботой… Не были и раньше, а уж теперь подавно!

На Солнцестояние (а в этом году праздник прошёл незаметно и тихо, ибо весь замок хранил траур) Талвар принёс и отдал юноше обещанную Ратуром вольную, и теперь никто не посмел бы назвать его рабом. Это был лучший подарок в жизни Кайла. Но вовсе не потому, что теперь он обрёл желанную свободу. Сама вольная, написанная рукой отца, казалась бесценной.

Весь вечер Кайл рассматривал красивые ровные строчки, выведенные знакомым твёрдым почерком, любовался завитками в филигранной подписи «Ратур ар Эрамир», время от времени стирая непрошеные слёзы. Словно на миг отец снова вернулся к нему. Пойди сейчас в библиотеку и застанешь его там, с книгой в руках, как всегда в большом кресле у окна. А следом прибежит непоседа Кея, потянет за собой, она ведь без него и четверть часа не может прожить.

Теперь её спасает от одиночества Шеали.

А Кайл таскает для Шэрми дрова, не потому, что просят, а потому, что приятно сделать что-то полезное для этой славной женщины.

– Морозно нынче, – согласился он.

– Ведь уже весна не за горами… А, глянь, сколько снега, какая стужа! Будто только самое начало зимы. Всё метёт, метёт… – приговаривала женщина, что-то помешивая в большом котле. – Давай-ка я тебе налью чаю! Согреешься сразу… Выпьешь горячего?

Кайл уселся за стол напротив Шэрми, наблюдая за её ладными умелыми движениями.

– Я бы лучше просто выпил.

Это была шутка. Не самая удачная. Тем более что домоправительница её не оценила.

– Вот ещё! Повадился! – нахмурилась она, снимая чайник с плиты. – Это всё Митэи виноват, потакает тебе! Ух, я ему покажу, старому дурню! Так и пристрастишься, глазом моргнуть не успеем!

Женщина налила пахнущий цветами янтарный напиток и протянула полукровке.

– Запомни, мальчик, горе во хмелю не утопить, только новое заполучить можно! Я знаю, что говорю. Сколько бед от этих пьянок! Муж мой покойный тоже приложиться любил, и сколько уж лет прошло, как на погосте лежит…

Кайл смотрел, как поднимается облачко пара над чашкой, вдыхал аромат мёда, смотрел, как Шэрми за разговорами привычно и ловко замешивает тесто на пироги.

– А что с ним случилось? Ты прежде не рассказывала… – полукровка отпил несколько больших глотков. – Вкусно как!

– Да что рассказывать… Со стены свалился. Пьяный, само собой, – поджала губы женщина. – А ведь ещё молодой был, жить бы да жить!

– Я не сопьюсь, обещаю. Впредь только чай! – заверил Кайл – говорить о смерти не хотелось.

– Вот и славно, – Шэрми улыбнулась, сноровисто разминая тесто руками.

Кайл смотрел, как она работает, время от времени отпивая большой обжигающе сладостный глоток.

– Шэрми?

– М-м-м?

– Почему ты ко мне так добра? Ты должна меня ненавидеть больше, чем все остальные.

– А разве есть причина? Ты дурное что сделал? – спросила Шэрми, не отвлекаясь от работы.

– Все меня винят в смерти милорда, – цинично напомнил полукровка.

– Но я-то знаю, что ты не виноват, – женщина посмотрела на него в упор.

– Выходит, Талвар и тебе сказал… – понимающе ухмыльнулся Кайл.

– Та-а-а-к! Талвар знает нечто, чего я не знаю? И от меня скрыл, негодник! Ох, я ему задам! – пообещала гневно домоправительница, вытирая руки.

– Не понимаю, – тряхнул головой парень. – Если он не говорил ничего… Откуда ты знаешь, что это не я?

Краски заката догорали на горизонте: алые отблески кутались в косматых облаках, золотые искорки гасли в студёных серебряных волнах.

Сегодня картина угасающего солнца поражала. Кайл, пробираясь меж памятных камней, по узкой тропе, занесённой снегом, то и дело возвращался глазами к этому огненному зареву. Хоть и думал он теперь вовсе не о красе заката, а о том, что делать дальше со своей жизнью. Полукровке казалось, что здесь, рядом с могилой отца, спрятавшись от всего мира в неживую тишину погоста, он сумеет, наконец, разобраться с выпавшей на его долю странной судьбой.

Пришла пора что-то менять! Невозможно и дальше тянуть время, ждать, что всё само собой образуется.

Отвлечённый тёмными мыслями и яркой игрой вечернего света, он заметил Келэйю слишком поздно. Она стояла на коленях, закутавшись в серый плащ, отороченный беличьим мехом, будто один из множества недвижимых светлых памятных камней, запорошённых снегом.

Полукровка застыл, собираясь повернуть обратно к замку, но Кея уже услышала скрип снега. Обернулась на его шаги. Впервые за долгое время одна, без Шеали. Возможно, она тоже искала покоя истерзанной душе в безмолвной и всё понимающей тишине погоста.

Кайл не собирался нарушать этот покой, но от неожиданности слегка растерялся, замялся и, развернувшись, вдруг услышал, как в спину долетело:

– Постой! Не уходи! Прошу!

Миледи Эруарда поднялась с колен, отряхнула прилипшие к подолу снежинки.

Не веря в происходящее, Кайл подошёл к могиле Ратура, всё ещё опасаясь, что сейчас она просто поспешит удалиться сама и оставит его здесь.

Но Кея не уходила… Впервые с похорон она была так близко и смотрела ему в лицо. Омытые слезами янтарные глаза, отражая огни заката, горели расплавленным золотом.

– Так дальше нельзя! Согласен? Мы ведь не можем всю жизнь молчать… О, Небеса! Это невыносимо!

Слезы струились по её щекам полноводными весенними ручьями.

– Кея!

Это действительно невыносимо! Он прижал её к себе, обнимая за вздрагивающие плечи, слушая как её рыдания постепенно стихают, где-то у самого его сердца. А она прятала лицо у него на груди, словно он мог её укрыть от всей несправедливости и подлости этого мира, словно он мог спасти её от той боли, что разрывала душу.

– Я с тобой, с тобой… – тихо шептал он сквозь собственные слёзы. – Милая моя, милая, у меня нет никого роднее и ближе! Прости меня! Прости! Я так хочу, чтобы всё было как прежде. Кея – ты всё, что я у меня осталось!

Она отстранилась, отчаянно замотала головой.