Кайл сходил с ума от тоски, словно пёс, брошенный хозяином. И ревновал безумно! Бессонными ночами, ему чудилось, что его снова предают…
Она уехала туда, в ненавистный Солрунг, и ей там нравилось. Золотая стрекоза не спешила лететь обратно домой. Она прислала несколько писем отцу, в них неизменно просила передать, что скучает по Кайлу и обнимает нежно, но лично ему не отправила даже короткой записки.
Нечеловеческое чутье подсказывало полукровке даже на таком расстоянии – что-то происходит. Он слышал, будто наяву, как с треском рвётся канва их общей судьбы, как жизнь рассыпается со звоном, словно тонкий сосуд, неосторожно брошенный на пол. Души их были связаны невидимой тонкой светлой ниточкой, и когда Кея уехала, она натянулась как тетива. Теперь Кайл ждал со страхом, что она вот-вот оборвётся.
Порой ему казалось, что и отца гложет мучительная тоска, которую он тщетно пытается скрыть, столь непреодолимая, что он скоро сам сорвётся в путь, дабы привезти дочь обратно в родной дом.
А ещё Шэрми подливала масла в огонь.
– Напрасно, напрасно Вы её пустили, милорд! В дурное время позволили нашей голубке уехать, ох, в дурное!
– Ну что ты причитаешь? Что за вздор? Опять какие-то бабские суеверия.
– Кабы так! Ах, милорд, она ведь уже не дитя, но и взрослой ещё не стала… Нельзя в таком возрасте девочку без присмотра оставлять. Вы своих детей воспитали, как подобает, тут сомнений нет. Да только нет в ней ещё стержня крепкого, душа мягкая, податливая, как глина, и всякий из неё лепить может, как пожелает. Боюсь я за неё! Что она, кроме Эруарда, видела? Она зла не ведает. Думает, все такие, как Вы. Ох, соблазнят, погубят дитя чистое, милорд, чует моё сердце!
– Да что ты придумала, Шэрми! Неужто Келэйя цены себе не знает? Моя дочь никогда не забудет, что такое честь! – сердился Ратур. – Я её не тому учил. Да и Талвар не позволит. Если только заметит, что кто-то из гостей Солрунга себе лишнее позволяет, так наглец, пожалуй, без руки останется, а то и без головы.
– Упаси нас Владетель Света! Да разве я бы посмела такое подумать, милорд? – всплеснула руками домоправительница Эруарда. – Я знаю, что Кея – достойная и целомудренная, и срама всякого не допустит. Не о том я вовсе! Я же помню миледи Ольвин, когда та ещё молодая была. Скверная женщина. Одно золото да наряды в голове. У паука в паутине сердце добрее, чем у неё. Про милорда Форсальда и говорить нечего… С родным сыном вон как обошёлся! Изувер! И дочери их… От змеи птица не родится!
Сказания Побережья 20
Но Келэйя вернулась…
Только это была уже совсем иная Кея.
Кайл называл её «золотой» за янтарный цвет глаз и солнечное сияние, что окружало её, что исходило от её светлой улыбки.
Та, что вернулась из Солрунга, тоже была золотой, но потому, что разодета была не хуже королевы. Новое платье, сшитое из сияющего всеми цветами мартикана и парчового жокрета, горело как солнце на закате. Браслеты на руках широкие, как наручи доспехов, гривна вокруг тонкой шеи такая массивная, что впору согнуться под этакой тяжестью.
Но она несла себя гордо. Истинная миледи! Ничего не осталось в этой юной знатной даме от прежней озорницы.
И всё-таки это была его любимая «королевна Келэйя», и Кайл бросился к ней, едва завидел в воротах, обнял, закружил, и она рассмеялась радостно и обняла его в ответ.
И лишь потом, встав обеими ногами на твёрдую землю, бросила чуть насмешливо:
– Кайл, где твои манеры? Миледи надо руку целовать! Ведь я – миледи… Смотри, какое платье мне подарила сестрица Аделина! А дядюшка – украшения. Они такие щедрые и славные! Я теперь красивая?
– Ты всегда была красивая! – искренне заверил Кайл. Добавил, не сдержав обиду: – И побрякушки тебе эти не нужны! Эруард не беднее Солрунга! Зачем тебе их подачки?
– Это ПОДАРКИ! Понимаешь разницу между подарками и подачками? – наставительно молвила девочка.
– Ты на себя не похожа во всех этих чужих платьях, кружевах и золоте!
– Так все знатные девицы одеваются. Ах, да что ты в этом понимаешь, глупый! – пренебрежительно махнула рукой Келэйя и, засияв от восторга, бросилась к отцу. – Батюшка! Как я соскучилась!
* * *
Казалось, с приездом Келэйи домой жизнь вернулась в привычную колею.
И стоило забыть прежние опасения. Но Кайл чувствовал, что это ещё не конец.
Юная миледи теперь часто в упоении рассказывала о своей поездке, с восторгом описывала бал и свадьбу старшей сестры. Она искренне сожалела о том, что столько лет чуралась своих родичей из Солрунга.
Кайл слушал эти дифирамбы, стиснув зубы, не смея её попрекнуть, но нестерпимая ярость внутри разгоралась с каждым новым словом, грозя испепелить душу.
Кея продолжала переписку с сёстрами, а время от времени ездила к ним в гости. Каждый раз отец отправлял с ней старого верного Талвара.
И тот ворчал угрюмо, собираясь в дорогу:
– За что мне эта мука? Опять ехать в этот гадюшник! Я ведь, Кайл, думал, что миледи наша в хозяина пошла, что голова у неё светлая. А теперь… Глаза бы мои этого не видели! Тьфу! Обжимается с этими курицами разряженными, улыбается, любезничает. Хоть бы ты сестрице своей напомнил, как эти твари лицемерные с тобой обошлись! Негоже нашей миледи с такими якшаться!
– Кея теперь моего мнения не спрашивает, Талвар! Неровня я ей! – печально усмехался полукровка в ответ на его сетования. – А они её родичи. Одна кровь. Знатная. Разве вправе я вмешиваться?
– А в тебе, выходит, эта самая кровь не течёт? Куда ж она делась?
– Исчезла! Вся до капли. Когда меня за 30 фларенов продали! – рычал он в ответ. – Я – раб. Или ты про это позабыл, Талвар?
– Эх, ремня вам обоим надо было в детстве давать! И тебе, и миледи Кее. Глядишь, выросли бы нормальными. Одна – слепа как крот, другой – упрямый как баран! Ты же можешь её удержать… Или гордость не позволяет? А у рабов, мальчик, гордости не бывает. Пора бы определиться, решить, кто же ты всё-таки: чернь или сын владетеля!
– Оставь меня в покое, Талвар! – фыркал в ответ полукровка.
Сказания Побережья 21
В конюшне было сумрачно, едко пахло соломой, лошадьми и навозом. И ещё какой-то новый непривычный запах…
Кайл замер на пороге, принюхиваясь как дикий зверь.
– Милорд?
– Здесь я, – донеслось из глубины строения. – Иди сюда, сынок!
Юноша заглянул в стойло слева в углу: Ратур, опустившись на колени, поглаживал маленькую узконосую мордочку новорождённого жеребёнка.
– Погляди только, какое чудо нынче принесла моя Эува!
Вид у малыша был умилительный и глуповатый, мамаша его беспокойно переминалась тут же, подле, в углу.
– Славный! – полукровка присел рядом, медленно и осторожно, чтобы не напугать кобылу и малютку.
– А Кея где? Не пошла? – Ратур удивлённо посмотрел за спину мальчика.
– Сказала, не подобает миледи слоняться по конюшням, – вздохнул Кайл, робко протягивая руки к жеребёнку.
– Вот как! Ну, сама виновата. Я её порадовать хотел… Раньше она всегда возилась с малышами, будь то лошадки, щенки или козлята, – Ратур поднялся с пола, ласково погладил по шее кобылу. – Выросла, стало быть. Теперь ей балы подавай, наряды, гостей! Как же так вышло, Кайл? Где я ошибся? Что не угадал? Видно, права была Шэрми, не стоило Келэйю в Солрунг отпускать. Я ведь как лучше хотел. Да вот… не доглядел. Потерял я свою девочку, Кайл, потерял.
– Неправда! Кея любит Вас больше жизни, дядя! – твёрдо ответил полукровка, не поднимая глаз.
– Знаю, что любит. Да только ей теперь чужие люди стали милее дома родного и отца. Молодым всем кажется, что где-то там, далеко, всё ладнее и правильнее, чем у них самих. Кажется, кто-то чужой мудрее, чем твои собственные родители, которые нудно твердят давно известные, скучные истины. Я думал, что научил её отличать правду от фальши, научил видеть подлинное. А выходит, плохой из меня отец. Не сумел я дочь свою воспитать как должно, не сумел ей в сердце самое главное вложить!
