А чуть поодаль, на перевёрнутой бочке, его поджидал Талвар. Старик сидел, закутавшись в свой косматый плащ из медвежьей шкуры, суровый, могучий, и ветер перебирал его курчавые седые волосы и клочковатую бороду. Здесь, в полумраке арки ворот, он показался Кайлу похожим на Болотного Деда.

Рыцарь поднялся, завидев Хагдонна и его седока, расправил широкие плечи, выпрямился во весь свой дюжий рост, прищурился с привычной хитринкой.

– Уезжаешь? – хмыкнул он вместо приветствия.

Кайл ничего не ответил – по сути, это был не вопрос.

– Удачи, сынок! Надеюсь, Мать Мира не оставит тебя своей милостью!

– И вас да хранят Светлые Небеса! – откликнулся Кайл. – Всех вас… кто остаётся в Эруарде.

Хагдонн шёл не спеша, снег скрипел под его копытами. Талвар без труда шагал рядом, и белые хлопья, кружась, покрывали его и без того серебристую голову, ложились на плечи.

– Берегите её… Келэйю! Раз уж я теперь не смогу, как обещал, – глядя вдаль на бескрайние заснеженные просторы, попросил Кайл.

Он принял как должное, что Талвар, не спрашивая, вызвался проводить его, его молчаливое соседство было приятно.

– Уж будь покоен, – заверил старый рыцарь. – Ни один волос не упадёт с головы моей миледи, покуда я жив!

Парень кивнул с чуть грустной улыбкой, он не сомневался в преданности этого человека. Некоторое время они молчали.

Потом Талвар сказал, словно размышляя вслух и обращаясь к самому себе:

– Я всё-таки расскажу ей! Она должна знать…

– Нет! – коротко оборвал его Кайл. Посмотрел на старика, но тот настойчиво любовался окрестностями, хоть они едва различались сквозь завесу снега. – Теперь это уже тем более не имеет смысла.

– Истина всегда имеет смысл! – наставительно рассудил Талвар, наконец, встретившись взглядом с Кайлом. – Я думал, это ты усвоил, сынок?

– Истина, справедливость, честь… – вышел из себя Кайл, – кому нужны эти громкие слова? Истина Кее не принесёт ничего, кроме нового горя!

– Я скажу ей, – покачал головой старик, словно пытался самого себя убедить в правильности своего решения. – Она должна знать. Она – сильная девочка. Келэйя ир Ратур – дочь своего отца! Наш милорд никогда не боялся правды, какой бы жестокой она ни была. Я скажу ей, сегодня же…

– И обречёшь её на ненависть к собственному мужу, – не отступал Кайл. – Она станет презирать его, но не оставит, потому что поклялась в верности до конца своих дней. И будет жить с ним, мучаясь и терзаясь… Этого ты хочешь?

– Она простит его, – с тяжким вздохом сказал Талвар. – Время пройдёт, и она всё простит. Поверь, я жизнь повидал – знаю, что говорю. Всё уляжется, и настанет день, когда это забудется. Но теперь, я скажу ей…

Кайл хранил молчание.

А Талвар остановился, стряхнул с головы снег, натянул капюшон почти на глаза:

– Скажу ей, – окончательно утвердил он и добавил, – думать, что всё это твоя вина, для неё гораздо больнее…

Это были его последние слова.

Вороной неторопливо брёл дальше, время от времени возмущённо фыркая, когда хлопья снега падали ему на нос. Оглянувшись, Кайл видел, как Талвар поднял руку в знак прощания. Постояв немного, он побрёл обратно к замку, слегка пошатываясь под неистовыми порывами ветра, проваливаясь в нанесённые за ночь сугробы. Издали, в сумраке утра и хаосе ненастья, он походил на пробудившегося среди зимы медведя-шатуна.

– Вперёд, Хагдонн! – велел Кайл, подгоняя жеребца.

И тот, почувствовав свободу, радостно прибавил шаг. Дорога сливалась с равниной, бесконечной, как Спящее море. И можно было отправляться куда угодно.

Новый мир ждал бывшего раба, но отчего-то обретённая такой ценой свобода не радовала души. Глаза слезились от колючего снега и разъярённых порывов ветра, а, может быть, вьюга и ненастье были здесь совсем ни при чём…

(Отрывок из романа "Ирландец")

«Жил в старину в одной деревеньке рыбак по имени… Донован.

Дом рыбака стоял на холме у самого моря. Каждый день, стоило только выйти ему на крыльцо, как он уже видел бескрайний синий простор с одной стороны, и бескрайний зелёный простор – с другой стороны. А по ночам, море пело ему свои колыбельные. Иногда тихие и грустные, иногда (в ненастье и шторм) песни эти были страшны.

Рыбак был сиротой. Его отца, тоже рыбака, давно забрало море. А мать ушла к праотцам ещё раньше – не смогла разрешиться от бремени и умерла вместе с так и не родившимся вторым сыном.

Донован перенял отцовскую науку и унаследовал его лодку. Теперь он бесстрашно ходил в море и всегда возвращался с богатым уловом. Семьи у него не было, а потому весь заработок от продажи рыбы Донован оставлял в маленьком пабе у причала, весело пропивая своё добро вместе с друзьями-рыбаками и другими парнями из деревни.

Был он высок и силён, да и лицом пригож. А отплясывал и пел так лихо, что сам чёрт бы ему позавидовал. А ещё он никогда не жадничал – угощал всех собравшихся в пабе. За это его уважали друзья и любили девчонки. Сам Донован считал себя везучим, да и никто бы не стал с этим спорить. Ведь жил парень в своё удовольствие, не знал нужды, не голодал, веселился, а единственной его заботой было – не забывать выходить в море даже после затянувшейся попойки.

Многие девицы в деревне вздыхали по нему и мечтали пойти с ним под венец. Но Донован не спешил жениться, понимая, что, повстречавшись с жизнью семейной, придётся ему проститься с беззаботным холостым весельем.

Неизвестно, сколько бы ещё так продолжалось, но однажды на Самайн…

Донован в тот день собирался вернуться пораньше.

Все знали с давних времён, что это тёмное время, и лучше его проводить в кругу семьи или друзей, у очага, заперев надёжно двери. А искушать судьбу, разгуливая в одиночестве, или, того хуже, оставаясь в море, слишком рискованно.

Как и всегда, Донован возвращался с богатым уловом, лодка его была полна рыбы. Он негромко напевал себе под нос, радуясь тому, что скоро окажется в тепле и хлебнёт согревающий кровь виски.

Но внезапно небо закрыли тучи, чёрные, как вороново крыло. А берег заволокло туманом. Ветер поднял такие волны, что лодку Донована закрутило в безжалостных лапах шторма. Как ни пытался рыбак скорее причалить к берегу, пока ненастье не разбушевалось ещё сильнее, ничего у него не выходило. Он всегда легко управлялся со своей лодочкой, но тут она вдруг заупрямилась, как необъезженная лошадь.

Оставалось только молиться и уповать на милость Божью, да держаться крепче. Нельзя сказать, что Донован был таким уж благочестивым парнем, но «Отче Наш…» он всё-таки со страху припомнил и начал читать молитву вслух.

Сначала лодчонку бедного рыбака закрутило ещё сильнее, она затрещала так, что, казалось, сейчас развалится. Донован даже подумал бросить эти молитвы, но всё-таки решил прочесть ещё трижды.

А волны уже вздымались до небес и обрушивались на голову Донована. Весь его богатый улов давно смыло за борт. Но сейчас он думал, только о том, чтобы уцелеть самому.

Внезапно из тумана проступил скалистый мыс, а ещё через мгновение ревущий океан вышвырнул лодку на берег, словно гневаясь на рыбака за что-то.

Полуживой от страха и борьбы с волнами Донован с трудом оттащил лодку подальше от воды, опасаясь, что её унесёт обратно в море. Сел рядом на мокрую гальку и с удивлением уставился на океан.

Шторм стихал прямо у него на глазах… Туман ещё окутывал берег, но волны уже не ревели так страшно, ветер не хлестал по лицу, жуткие тучи разбегались, уступая место обычным хмурым облакам и даже тусклому закатному солнышку.

Дело шло к вечеру…

Подивившись этим чудесам, Донован мысленно поблагодарил Господа Бога, а заодно и всех добрых духов Ирландии, за спасённую жизнь. Потом оттащил ещё дальше от воды лодку, чтобы даже при сильных волнах её не утянуло в океан, и пошёл искать путь домой.