(Отрывок из книги "И в сумерках придёт рассвет")

В то лето Мара Джалина и Джайна ещё не раз приходили в приграничный лес Эльфийской Долины. Они не забредали теперь так далеко, как впервые, но спускались ниже по берегу Ивового ручья.

Там отыскали они тихую заводь, где цвели золотые и белые водяные лилии. Нашли круглую поляну в кольце юных сосен, высоких, стройных с янтарными стволами, пахнущими смолой. Поляна была покрыта низким серо-голубым мхом. И девушкам приглянулось это чудное место.

Сюда они приходили чаще всего, когда Мирна и Бат не слишком нагружали их работой по дому и в огороде. Смеясь, они танцевали на этой поляне, воображая себя настоящими эльфийскими принцессами, и их стройные босые ноги легко ступали по серебристому ковру мха.

Зима надолго лишила их возможности совершать свои странствия. Окрестности деревни были исчерчены волчьими следами, по ночам звери выли даже на крайних улицах, и жители деревни боялись заходить в лес дальше Сосновой горки.

Весной стало не до прогулок в лес: приходилось трудиться в поле и огороде. Лишь в середине лета девчонки снова пришли в Элтлантис.

Однажды, утомленные прогулкой под жарким солнцем, подруги пришли к тихой заводи ручья, которая так нравилась им обеим. Усевшись на большом валуне, они подобрали юбки и опустили ноги в прохладную воду. Джайна болтала ногами и напевала какую-то незамысловатую песенку.

– Говорят, – начала Мара, – в Эльфийской Долине есть река Лианэль. Она так названа в честь прекрасной эльфийской девы. Она была краше всех на земле, и добротой сердца поражала не меньше, чем светлым ликом. В те времена в Светлом краю у Серебряного моря жила злая колдунья, могущественная чародейка, каких не рождалось с тех самых пор. Она тоже была хороша собой, но зависть и злоба жгли её сердце. И она решила погубить лучезарную Лианэль. Но чёрная магия не уничтожила её, а лишь ранила. Эльфы излечили свою красавицу, однако, лишь её тело, душа же Лианэли стала тосковать и тускнеть. Она медленно таяла, как снег под весенним солнцем. Ты ведь знаешь, Джайна, эльфы не умирают, как мы. Но бессмертные – они тоже ведают, что такое гибель. Они тают от тоски и уходят за Море, в далёкую страну, где каждый из них счастлив, но вернуться откуда уже нельзя. Она лежит за пределами этого мира, сокрытая от смертного взора туманной мглой. Как ни странно, вместе с Лианэлью стал увядать и весь мир эльфов. Высохли реки и ручьи, и лес стал желтеть, и вечная листва опадать, а звери уходить из Эльфийской Долины. Мир эльфов был обречен, но Лианэль принесла себя в жертву и спасла свой народ. Она отдала свою жизнь реке, и, став её частью, напоила красотой и живительной влагой деревья в лесу. Эльфийская долина ожила, и где-то в её сердце до сих пор звенит перекатами по белым камням прекрасная и чистая река Лианэль. Вода её считается священной, и дарует всем облегчение в печали и безоблачную радость, – закончила Мара.

– Удивительно! – Джайна громко вздохнула, дослушав историю до конца. – Откуда ты всё это знаешь?

Мара пожала плечами.

– Слушай, Мара, я иногда спрашиваю тебя, но ты только плечами пожимаешь! – продолжала Джайна. – Неужто тебе самой неинтересно – кто ты? Или ты веришь сказочкам моей мамы?

– Я не знаю чему верить, – отозвалась тихо Мара. – В моей истории много странного. Но больше всего меня злит, что я не помню ни маму, ни отца. Какими они были? Как мы жили? И… как они погибли? Не думаю, что тётя Мирна лжёт мне, но всё-таки многое неясно.

– И мне неясно, – подтвердила Джайна. – Знаешь, Мара, я тебя очень люблю! Ты мне как сестра… Но ты – не она. И я скажу тебе почему. Во-первых, до того дня, как Кали привёз тебя, мама никогда не говорила, что у неё есть сестра и племянница. А уж если вы жили неподалёку, что мешало нам ездить друг к другу в гости?

Джайна прищурилась хитро. А Мара согласно кивнула.

– Знаешь, Кали тогда напугал её, – припомнила Джайна. – Помню, он явился среди ночи, и вид у него был такой, словно он только что вернулся с поля боя, или вырвался из лап целой стаи голодной и свирепой нечисти. Он позвал маму и отца на улицу, чтобы я не слышала их разговоров. Но я видела, какими испуганными стали лица моих родителей, когда он рассказал им о тебе. А потом он принёс тебя в дом, завернутую в обгорелый плащ и бледную, словно мертвую. Ещё на тебе была ночная рубашка, очень красивая, хоть и грязная, и тоже прожженная местами. Шелковая, с красивой вышивкой, очень дорогая, наверное… Такие носят только знатные богатейки. Мама не позволила мне оставить её, а сожгла в тот же вечер. Это моя-то мама, которая каждую кроху бережет! Да и как Кали оказался в этой вашей никому не известной деревне? Ведь он служил в столице, в Джалисоне. И вот там-то как раз и был пожар! Так что, сдаётся мне, ты жила в столице, Мара.

– Может и так, – согласилась Мара.

– Да точно! – настаивала Джайна. – И имя у тебя похожее: Джалина – «королевская роза». Ну, скажи, кому в деревне придёт в голову назвать девочку «королевской розой»?

– Почему нет? – возразила Мара. – Тебя тоже звать Джайна – «цвет розы».

– Это не то! – не унималась рыжая девчонка. – Меня так назвали, потому что голова у меня была красной, как роза, едва я только на свет появилась. И ещё… Откуда у тебя этот знак на груди?

Мара поглядела на след от ожога. Он ярко выделялся на белой коже.

– Странный ожог в виде розы, а роза – символ Джалисона. Да и твоя манера говорить, повадки и все эти эльфийские предания, легенды, откуда всё это?

– Не знаю, – призналась Мара. – Я и сама над этим думала не раз. Но зачем тёте Мирне лгать мне? И в чём именно она лжёт? Может, мои родители живы?

– Ну, это я не ведаю, – сказала Джайна, – только помышляю так, что мама чего-то жуть как опасается. Вернее, кого-то… Думаю я, с родителями твоими беда стряслась. И она боится, что это случится и с тобой. Ты знаешь, сказывают, там, в Джалисоне, все погибли, даже король и его жена, и принцесса Вильсения, почти никто не выжил, а уцелевших схватили слуги Катараса и увезли в темницы Каран Гелана.

(Отрывок из книги "Моя крылатая удача")

Ларс распахнул глаза и испуганно подскочил.

Темно, как в колодце. Тихо. Жутко. Где он? Что за…

В непроницаемой темноте вспыхнул робкий тусклый огонёк, набрал силу, расцвёл рыжим цветком. Заплясали причудливые тени по стенам. Невысокий силуэт проступил из посеревшей тьмы.

– Ты чего, милок, подхватился? Плохо тебе? – долетело со стороны огонька.

Из сумрака появилось иссечённое морщинами незнакомое лицо старушки. Или… знакомое? Кажется, он уже видел где-то эту пожилую женщину.

– Пить хочешь? – заботливо спросила незнакомка, внимательно оглядывая его с головы до ног и протягивая глиняную пиалу.

– Благодарю, – Оллье с жадностью проглотил какой-то ароматный травяной настой и снова поглядел на старушку.

Кажется, память возвращалась…

Он припомнил всё, что произошло: нападение у реки, предательский удар в спину, чужая хижина, встревоженная хозяйка на пороге.

Кажется, он просил помощи, объяснял, что его не нужно бояться, что он сам – несчастная жертва грабителей. Радует, что у него хватило ума, сразу воспользоваться кольцом и говорить на тайвиэльском. Видимо, оказавшись здесь, он ещё что-то соображал.

А вот потом… пожалуй, уже не очень...

Так безрассудно Ларс ещё ни разу не подставлял свою шею. Доверился абсолютно незнакомым людям – уснул, как последний дурак. Сколько раз за это время ему могли перерезать горло во сне, обобрать до нитки, спрятать клетку с дайаной или… Да, мало ли, что ещё!

Да, кажется, старушка сказала, что живёт тут с внуком. Парня он тоже вспомнил – тот не производил впечатления опасного человека. Но мало ли, кто и что говорит… Вдруг ночью сюда ещё кто-то заявится.