Рыбак поспешно оделся, завернулся в тёплый плащ ши и уселся на большой камень, пытаясь вспоминать всё то, что будто во сне пригрезилось.

Едва только Дини Ши привела его в круг танцующих фейри, Донован позабыл все тревоги и страхи. Небывалое счастье и легкость переполнили его душу. Рыбак примкнул к весёлому шумному хороводу, который двигался вокруг костра сначала медленно, а потом всё быстрее, и быстрее, пока уже голова не пошла кругом.

И Айне смелась звонко и нежно дразнила его: «А говорил, что не станешь танцевать с сидами… Танцуй, мой смертный мальчик! Сколько в тебе жизни и огня! Танцуй, любовь моя!».

А чуть позже Донован принялся даже учить Волшебный Народец танцам смертных. И вот уже вместе с ним отплясывали джигу не только прекрасные, утончённые сиды, но и рыжие крошки пикси, полупрозрачные феечки, лепреконы в нарядных зелёных сюртуках, и ещё какие-то неведомые существа, которым он и названия не знал. Одни были похожи на ветвистые, поросшие мхом коряги, другие – на поросят с огромными ушами, только ходили на двух ногах. Надо сказать, что у них и копыта были как у хрюшек, а вот верхние лапки заканчивались почти человеческими короткими пальчиками. Ещё Донован видел робких девушек с зелёной кожей и узорами на всём теле, похожими на древесную кору. Рыбаку было совестно расспрашивать у всех, кто они такие, но разглядывать никто не мешал.

В конце концов, к задорным пляскам присоединилась даже одинокая, ворчливая и бледная, как сгусток тумана, водяная дева Бан Фиён, которая сидела до этого в сторонке и злобно сверкала исподлобья чёрными глазищами. Её тусклые лохмотья колыхались вокруг тощего синюшного тела, а улыбка пугала как оскал, ведь она не стеснялась показывать свои кривые зелёные клыки, но Донован плясал, не замечая этого уродства.

В кругу фейри он на время забыл о том, что этот народ чужд всякому человеку, и все они, по сути, дети дьявола, как говорят наши святые отцы. Зато рыбак вспомнил, что прежде сидов называли Детьми Богини Дану и считали потомками древних божеств. Никто не смеялся над рыбаком, не пытался обидеть или унизить, хотя Донован был, понятное дело, не так изящен и прекрасен как те сиды, что собрались у костра.

Сияющая дивными золотыми узорами рука красавицы Айне лежала в его руке, и от этого Донован был сам не свой от счастья. Его не пугали коготки на её изящных пальцах, хищные и острые, как у кошки, и колдовской огонь в янтарных глазах. Волшебная дева, к которой даже другие фейри обращались лишь «госпожа» и кланялись при этом почтительно, одаривала его, простого деревенского парня, ласковой улыбкой, танцевала только с ним, глядела восхищённо и жарко шептала на ухо о любви.

Донован и не заметил, когда исчезли все прочие. Фейри, веселившиеся у костра, вдруг как сквозь землю провалились. И они с прекрасной Дини Ши остались вдвоём.

И то, что было дальше… ещё больше походило на чудесную сказку. Но это точно не годится для детских ушей!

Никогда прежде никто не дарил Доновану таких поцелуев и ласк, никогда прежде он не желал никого столь же сильно, как прекрасную Айне с огненными локонами. За одну короткую тёмную ночь Самайна рыбак успел влюбиться так, что забыть свою любовь уже не смог бы.

Айне просила лишь каплю любви, каплю света человеческой души, но он отдал ей всё, что имел, без остатка. Подарил свою душу, не раздумывая и не торгуясь.

И наутро, когда он понял, что больше не увидит свою прекрасную Ши, сердце его скрутила такая тоска, что он хотел даже остаться там, на поляне, вытоптанной ногами фейри, и умереть на месте.

Прежняя весёлая холостая жизнь потеряла для него всякий смысл. Одиночество казалось теперь худшим наказанием. В отчаянии он стал звать свою любовь, умолял забрать его навсегда в запретный мир сидов. Но ответом ему была лишь тишина. Вход в Холмы закрылся с первыми лучами солнца.

Совсем уж было отчаялся парень, но тут вдруг припомнил, как на рассвете, сквозь сон, почувствовал на губах прощальный поцелуй и услышал тихий шёпот-обещание: «Я вернусь к тебе на Белтайн, любимый… Обещаю, что вернусь. Жди меня. Я вернусь. Вместе с нашим сыном».

Последние слова Айне вернули робкую надежду в сердце рыбака. Донован заставил себя подняться и идти дальше в поисках родной деревни.

Сегодня, при свете дня, никаких препятствий ему уже не встречалось. Шёл он по прекрасным холмам, солнце проглядывало сквозь осенние тучи, ветерок трепал его волшебный плащ. И Донован даже улыбался, согретый мыслями о том, что всё у него ещё будет хорошо. Надо лишь подождать полгода.

Вскоре увидал он свою деревеньку и дом на холме у самого моря и со всех ног радостно бросился туда. Оставив дивный плащ фейри, Донован решил пойти к своему другу Питеру и попросить поискать вместе с ним оставленную на берегу лодку.

Но до дома Питера дойти рыбак не успел – приятель встретил его на полпути. Оказалось, что Питер с самого утра разыскивает своего друга. Он сильно встревожился, когда Донован не явился вечером на праздник в паб, и ещё больше испугался, не застав друга дома. Сколько Питер не спрашивал, все отвечали, что не видели рыбака. И тот решил, что с Донованом стряслась беда.

А Донован мыслями всё ещё был на той волшебной пустоши, где он танцевал с фейри и любил свою прекрасную Дини Ши. Всё, что случилось, жгло его сердце. И он опрометчиво поспешил рассказать лучшему другу о своих чудесных приключениях.

Питер не поверил ему и заявил, что Донован, должно быть, вчера напился раньше положенного срока, позабыв о своём верном друге, и уснул где-нибудь в поле. А всю эту сказку увидел во сне.

Когда же рыбак стал спорить, Питер сказал, что всё это точно враньё, потому как даже лодка Донована стоит на своём законном месте у причала, а вовсе не валяется где-то на далёком незнакомом берегу. Рыбак удивился и бросился к морю. А потом он удивился ещё больше – ведь всё оказалось так, как сказал его друг.

Совсем сбитый с толку Донован вдруг вспомнил об ещё одном доказательстве и почти бегом кинулся к своему дому. Питер за ним едва поспевал.

А рыбак вбежал внутрь и схватил удивительный мерцающий плащ фейри и хотел вернуться на крыльцо к запыхавшемуся Питеру. Но не успел он и до порога дойти, как плащ в его руках вдруг вспыхнул ярко и, обратившись в золотистый пепел, разлетелся облаком сияющей пыли. Так исчезло и последнее доказательство того, что Донован вправду побывал в гостях у Народа Холмов.

Друг от души ещё раз над ним посмеялся, посетовал, что Донован проспал всё праздничное веселье, и предложил забыть все эти глупости поскорее.

Донован кивнул удручённо, пообещал так и сделать, но… забыть так и не смог.

С того дня рыбака словно подменили. Всё, что прежде радовало его, теперь казалось глупым и пустым. Он перестал наведываться в паб, забросил своих приятелей. Веселые попойки вызывали у него лишь отвращение и досаду.

Даже в море он ходил всё реже. Да и улов его уже не был таким обильным и удачным, как прежде, ведь больше Донован не горел своим делом.

Если изредка он и забредал на деревенские праздники, то угрюмо тянул портер в углу и даже не танцевал. Доновану теперь казалось, что людская музыка – это просто нелепый шум, а танцы дикие и нелепые.

Красотки, что призывно улыбались статному парню, теперь для него стали уродинами. Разговоры с приятелями – пустой и глупой болтовней. Словом, всё человеческое внезапно утратило вкус и красоту. И безысходная тоска по чуду и волшебству стала теперь вечной спутницей Донована.

С каждым днём он становился всё мрачнее и нелюдимее. Зачастую ссорился с кем-то из соседей на пустом месте.

А, в конце концов, умудрился даже со своим другом Питером повздорить. В отместку обиженный приятель растрепал всей деревни о секрете Донована. Сперва никто не принял это всерьёз, лишь посмеивались, что, видно, рыбак повредился умом, раз выдумал такие странные вещи.

Но вскоре сплетни укоренились и дали новые побеги. Чем больше Донован отгораживался от людей, тем больше злых шепотков летело ему в спину. Теперь уже вся деревня шушукалась о том, что рыбак знается с нечистью, что вся его удача – это щедрый дар его бесовских друзей. А кто-то даже болтал, что это не настоящий Донован, что, на самом деле, рыбака в Самайн убили сиды, а это лишь подменыш в его обличии.