— Та же поставка, - сказал его специалист.

Ворошилов взял один предохранитель, разломил пальцами картонную обёртку.

— Завод делает детали для тягачей и связи?

— Разные цеха, общий отдел военной приёмки, - ответил представитель.

— Начальник?

— Инженер Сомов отвечает за тяговую группу. По связи другой.

— Где Сомов?

Представитель снова снял шапку, хотя уже держал её в руке.

— Сегодня не прибыл.

— Почему?

— Болен.

— Чем?

— Не могу знать.

— Утром вы сказали начальнику полигона, что его задержали, - произнёс Поскрёбышев.

Заводской представитель повернулся к нему всем корпусом.

— Мне так передали из отдела кадров.

— Кто задержал? - спросил я.

— Милиция. Или Особый отдел. За антисоветские разговоры и возможное вредительство.

Ворошилов протянул руку.

— Телефон на полигоне есть?

— В штабе, товарищ нарком.

— Связаться с заводом. Сомова привести сюда с заводским экземпляром приёмки.

Представитель посмотрел на меня.

— Выполняйте, - сказал я.

Он ушёл вместе с адъютантом.

Начальника снабжения привели из штаба с двумя папками. На его сапогах не было снега. Он прошёл из одного тёплого помещения в другое, но дышал ртом. Воротник расстегнул только со второй попытки.

— Накладные, товарищ нарком.

Ворошилов не взял.

— Товарищу Сталину докладывайте.

Начальник снабжения повернулся ко мне. Папки сразу опустились ниже.

— Зимняя смазка получена в полном объёме. Выдача произведена согласно заявкам частей.

— В машине летняя.

— Могли перепутать при заливке.

— Один механик перепутал все машины?

— Не могу утверждать.

— Тогда не утверждайте. Показывайте склад.

Он посмотрел на Ворошилова. Тот уже застёгивал шинель.

— Ведите, - сказал нарком.

Склад стоял за парком, у железнодорожной ветки. Перед воротами снег утоптали до чёрной корки. Замок оказался новым, а дверь вокруг него - старой, с тремя слоями краски. Кладовщик принёс связку ключей и дважды выбрал не тот.

— Руки замёрзли, - сказал он.

— Перчатки у вас в кармане, - заметил Поскрёбышев.

Кладовщик сунул руку в другой карман. Пальцы задержались внутри.

На складе пахло керосином, древесиной и прогорклым жиром. Бочки стояли рядами. На ближних мелом написали марки и даты. Дальние были без надписей.

Специалист Тухачевского попросил открыть одну из тех, что по ведомости содержала зимнюю смазку. Кладовщик подставил ключ, сорвал пломбу. Под крышкой лежала густая тёмная масса.

— Летняя, - сказал специалист.

— По документам зимняя, - ответил начальник снабжения.

— Мы уже поняли, что документы у вас служат отдельно, - сказал Ворошилов.

Открыли вторую. То же самое.

Третья бочка оказалась пустой. На дне блестел тонкий слой масла, стенки пахли свежим керосином.

— Куда делось? - спросил я.

Кладовщик провёл большим пальцем по связке ключей.

— Выдано в парк.

— В парке его нет.

— Значит, ещё не залили.

— Где хранится выданное?

— У механиков.

Механика привели от первой машины. Он вошёл без шапки, вытирая ладони паклей.

— Получали такую бочку?

Он наклонился к номеру.

— Эту не получал.

Кладовщик повернулся к нему.

— Расписка твоя.

— Расписка моя. Номер не этот.

— Там этот.

— Там ты карандашом дописал, гад.

Начальник снабжения дёрнул подбородком.

— При товарище Сталине на складе разговариваете.

Механик снял с головы несуществующую шапку, сжал паклю в кулаке.

— Виноват.

— Не за слово отвечайте. За бочку, - сказал я.

Он посмотрел на накладную, которую держал Поскрёбышев.

— Мне дали шестнадцатую. На ней мелом номер был. Пломба старая, проволока новая. Я сказал кладовщику: масло не то. Он ответил, какое дали, такое и жри.

— Врёт, - сказал кладовщик.

— Тогда оба напишете. Отдельно.

Поскрёбышев забрал накладную. Под карандашной припиской проступал другой номер. Бумагу тёрли ластиком так сильно, что она стала тоньше.

Тухачевский стоял у открытой бочки и смотрел не на масло, а на начальника снабжения.

— Разрешите отстранить его сейчас.

Ворошилов ответил раньше меня:

— Отстранить можно. Кто откроет остальные склады к ночи?

— Заместитель.

— Он принимает горючее на станции.

— Вернуть.

— И оставить состав без приёмки?

Тухачевский повернулся ко мне.

— Пока этот человек остаётся при печати, он перепишет остатки.

— Печать забрать, ключи передать военному прокурору, начальника оставить здесь под охраной до прибытия заместителя, - сказал я. - Склад пересчитать ночью. Ни одной бочки не двигать без двух подписей.

Ворошилов кивнул.

— Исполним.

Тухачевский тоже ответил:

— Есть.

Начальник снабжения открыл рот.

— Товарищ Сталин, разрешите объяснить. Бочки могли заменить ещё на станции.

— Назовёте станцию в объяснении.

— У меня семья.

— У кладовщика тоже.

Кладовщик перестал перебирать ключи.

— Я не про наказание, товарищ Сталин. Если меня оставят здесь на ночь, дома не знают.

— Позвоните при прокуроре. Скажете, что работаете.

Он кивнул так быстро, что подбородок коснулся воротника.

На выходе из склада Тухачевский догнал Ворошилова, но не встал рядом, пока тот не обернулся.

— Товарищ нарком, прошу включить пересчёт снабжения в решение комиссии.

— Включим.

— С фамилиями подписавших.

— С должностями и фамилиями. Но политических выводов там не будет.

— Я их не предлагал.

— Сегодня не предлагали.

Тухачевский выдержал паузу.

— Понял.

Ворошилов пошёл дальше. Тухачевский остался у дверей склада, пока я не поравнялся с ним.

— Вы знали о подмене масла? - спросил я.

— Знал, что снабжение врёт по остаткам. Конкретную бочку не знал.

— В расчётах это было?

— Общей строкой.

— Общие строки никого не лишают печати.

— Поэтому я и просил проверку.

— Вы просили полномочия.

— Без них проверка кончается объяснением кладовщика.

Последнюю фразу он произнёс, когда Ворошилов отошёл достаточно далеко.

— Сегодня полномочия у вас были, - сказал я. - Что получили?

Тухачевский посмотрел на парк, где два тягача толкали третий.

— Двадцать девять машин. И склад, который воевал с ними успешнее условного противника.

— Так и напишете.

— Напишу, товарищ Сталин.

Проверка продолжалась ещё два часа. Из шестидесяти восьми машин в парке запустили сорок одну. Самостоятельно вышли тридцать четыре. До условного рубежа добрались двадцать девять. Связь с колонной потеряли за первым леском.

Цифры были хуже доклада Тухачевского. После третьего отказа командиры перестали подходить к машинам и сразу звали писаря. На каждый отказ находилась бумага, подтверждавшая исправность. После каждой бумаги находился человек, которого не было на месте.

К сумеркам заводской представитель вернулся один. На воротнике у него налип снег.

— Сомова доставить не смогли, товарищ Сталин.

— Почему?

— На заводе его нет. Дома тоже.

— Где содержится?

— Не установили.

Ворошилов закрыл журнал.

— Вы же сказали, задержан.

— В отделе кадров есть отметка: выбыл по требованию органов.

— Каких?

— Не указано.

Поскрёбышев принёс трубку полевого телефона. Военный прокурор говорил из Москвы. Я слушал, глядя на сломанный тягач. Под машиной уже разложили детали. На одной половине корпуса блестел свежий металл.

— В центральной картотеке НКВД Сомова нет, - доложил прокурор. - В московской милиции задержание не зарегистрировано. Особый отдел Наркомата обороны получение отрицает.

— Пропал сегодня?

— Трое суток назад. С заводской проходной выведен участковым Петровым. Основание - бытовой донос соседки. В журнале отделения записано, что после беседы отпущен домой.