Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивавшиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования, и убедившись, что за связным тоже нет «хвоста».

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или «помог» мой германский паспорт? Может быть, японцы хотели избежать жалоб со стороны гитлеровских дипломатов? А может, за мной уже следили? А что если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае? Необходимо было соблюдать предельную осторожность. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимых для финансирования нашей деятельности; последние, правда, были вне подозрений.

Так практически в каждой поездке приходилось сталкиваться с непредвиденными ситуациями: Для курьера существовала только одна заповедь: доставить материал, который не должен ни потеряться, ни попасть в руки классового врага. От каждого кусочка, фотопленки, от каждого листка бумаги могла зависеть судьба множества людей, которые ничего не знали о нашей деятельности и об опасной работе курьеров.

Я очень хорошо помню одну из последних курьерских поездок в военном 1941 году, поскольку она проходила в экстраординарных обстоятельствах. С помощью одного высокопоставленного японца Максу удалось достать мне билет на самолет, летевший из Токио в Шанхай. С Рихардом я простилась как всегда сердечно. На этот раз он доверил мне около двадцати пяти фотопленок.

Макс, в целях конспирации выдававший себя за коммерсанта, на нашей машине, как и полагалось солидному «бизнесмену», привез меня на аэродром. Последний поцелуй на прощание. Пора было расставаться: самолет уже стоял на рулежной дорожке. И тут махавший мне вслед рукой Макс испугался, наверное, не меньше, чем я: к военному транспортному самолету, выкрашенному в маскировочный цвет, готовому к старту, вместе со мной приближалась целая группа высших чинов японской армии, самым младшим из них по званию был один полковник. Каждый из этих воителей императора был опоясан неудобным в обращении, но острым как бритва самурайским мечом. Какой-то вице-адмирал выделялся среди них своей синей формой. Ростом я была чуть ли не на голову выше любого из этих высокопоставленных военных. Таким образом, незаметно повернуть назад я уже не могла. Из всех пассажиров я оказалась единственной женщиной, к тому же еще и иностранкой, а к последним в Японии всегда относились с недоверием. Вероятно, генералы не могли взять в толк, как мне удалось получить билет на этот самолет, так как вели себя по отношению ко мне безупречно, я бы даже сказала, не без уважения и почтительности. Едва самолет оторвался от земли, они стали наперебой со мной заговаривать. Мы непринужденно болтали о том о сем, причем, на нескольких языках. Несмотря на внутреннее волнение, мне нельзя было теряться. Офицеры шутили, чокались со мной и поочередно садились на свободное место подле меня. Я боялась даже подумать о том, как близко находились секретные документы из канцелярии японского премьер-министра от затянутых в мундиры японских милитаристов-человеконенавистников.

Самолет приближался к шанхайскому аэродрому. Для меня это означало необходимость собраться перед очередной проверкой. Машина пробежала по полосе и остановилась. Подали трап, устланный ковровой дорожкой. Дверь открылась, и я, с чемоданчиком в руке, в окружении генералов вышла из самолета, приготовившись к худшему. Стоявшие на летном поле солдаты, полицейские и офицеры вытянулись в струнку, приветствуя начальство. Словно на встрече государственного деятеля, я, как какая-нибудь кинозвезда, вместе с генералами прошла вдоль строя почетного караула. Никому, разумеется, не могло и прийти в голову подвергнуть унизительному досмотру европейскую женщину, прибывшую среди такого сонма увешанных орденами генералов. Наконец, после бесчисленных рукопожатий и поклонов, на которые не скупились мои изысканно вежливые попутчики, я распрощалась с ними.

Но вскоре моя радость по поводу относительно удачно сложившейся курьерской поездки была омрачена. Путь к месту встречи со связным лежал через один из жилых кварталов Шанхая, начисто разрушенный японскими бомбами. Обгорелые остовы домов словно в немом крике вздымались к небу. Вдоль заграждения из колючей проволоки я прошла к месту условленной встречи. Открывшаяся передо мной ужасающая картина неистовства войны заставила меня еще глубже осознать смысл моего путешествия.

В моей памяти никогда не изгладятся полные неописуемой тревоги дни, проведенные в Японии, которая большинству немцев представляется лишь далекой страной цветущих вишен, и дни в Китае, народ которого после нападения японцев разучился смеяться. Мы немножко можем гордиться тем, что всегда старались без лишнего шума и внешних эффектов выполнять задания, куда бы они нас ни забрасывали. Как коммунисты, мы всегда стояли на стороне народа, над которым нависла империалистическая угроза, и целеустремленно отдавали все наши силы доброму — да, пожалуй, самому доброму делу на свете».

Не будь условия, в которых приходилось работать разведчикам, столь напряженными, а поставленная перед ними задача — столь серьезной, можно было бы и улыбнуться: немецкий коммунист Макс Кристиансен-Клаузен, прошедший суровую школу классовой борьбы, на протяжении многих лет являвшийся радистом доктора Зорге, вынужден был в Токио играть роль предпринимателя, чтобы иметь возможность без помех выполнять свое задание.

Члены токийской разведгруппы «Рамзай» прекрасно понимали: самая ценная информация может принести пользу лишь в том случае, если своевременно попадет в московский Центр. Хотя разведуправление Красной Армии с самого начала поддерживало связь со своими разведчиками в Японии через курьеров, этот способ, помимо таких преимуществ, как, например, возможность доставки относительно большого объема информации — даже фотокопий оригинальных документов, имел и целый ряд недостатков. Курьеры тратили очень много времени на преодоление больших расстояний, тем более что им приходилось использовать только такие транспортные средства, где они могли затеряться в людской массе. К тому же — постоянный риск обнаружения материалов в ходе бесчисленных проверок полиции и таможенников. В этой связи нелишне напомнить, что Москву от Токио отделяют около десяти тысяч километров — четверть земного экватора или, если использовать другое сравнение, расстояние по прямой от Берлина до Мексиканского залива. Чтобы преодолевать это расстояние за доли секунды, имелось всего одно средство — радиотелеграфия. Однако, тот, кому предстояло в любых обстоятельствах обеспечивать функционирование первого отрезка этого радиомоста длиной в 1500 километров — от Токио до района Владивостока, — не имел права везти с собой из Москвы даже кусочка медной проволоки, не говоря уже о каких-либо радиодеталях.

У Макса Кристиансена-Клаузена, прибывшего в Токио, не было никаких готовых рецептов для дальнейших действий. Кстати, в эту страну он попал впервые. Он не вез с собой ничего, что могло бы привлечь внимание таможенников и агентов тайной полиции. Об этом он сам говорил: «Сами по себе японцы были очень любопытными. В Иокогаме я сошел на берег. Таможенный контроль прошел здесь для меня вообще без каких-либо сложностей».

В Токио он случайно, еще до условленного времени, встретил Рихарда Зорге; об этом он рассказал нам: «В день моего приезда в Немецком клубе проводился вечер. Я немедленно отправился туда: как всякий «добропорядочный немец» я должен был представиться. В коридоре за входной дверью какой-то художник выставил свои картины; я остановился взглянуть на них. Потом отвел взгляд в сторону — и увидел Рихарда Зорге во фраке и в цилиндре. На этом клубном вечере он изображал берлинского колбасника, причем весьма оригинально. Наши взгляды встретились, но ни один из нас не выдал своих чувств даже малейшим движением. Только убедившись, что за нами не наблюдают, мы обменялись первыми фразами».