Рейхсфюрер СС Гиммлер в 1940 г. отправил профессионального палача Майзингера в качестве начальника службы СД в Токио. На снимке: копия представления Майзингера к званию полковника полиции, подписанного Гиммлером.

Между тем, доктор Зорге настойчиво искал возможность получить доступ в помещения, которые Майзингер занимал в здании германского посольства, и в которых хранились наиболее важные из его материалов для внутреннего и личного пользования. С этой целью Рихард Зорге заручился поддержкой одной немки, ненавидевшей фашистский режим; их связывали отношения дружбы и взаимного доверия. Профессор Эта Харих-Шнайдер преподавала в Государственной Академической консерватории в Берлине; с 1941 года она находилась в гастрольной поездке по Японии, проходившей с шумным успехом. Как гость Отта, она занимала несколько комнат прямо в здании посольства. У Зорге не было выбора: только она могла — и хотела — ему помочь; он же, в свою очередь, мог полагаться на нее целиком и полностью. В своих воспоминаниях Эта Харих-Шнайдер описывает одну совершенно необычную для нее операцию в антифашистской борьбе. «Между тем в Токио приехал новый шеф гестапо полковник Майзингер по кличке «Палач Варшавы» — стокилограммовый верзила с тусклым взглядом и складками жира на лице. Отт и Майзингер отлично ладили друг с другом, Майзингер всего лишь сетовал на тесноту в своем кабинете. Поэтому Отт предложил ему апартаменты, которые занимала я; мне же поведал, что я должна «переселиться в прекрасную комнату с телефоном на втором этаже». Майзингер очень доволен… Однако, Рихарду очень не нравилось это вторжение гестапо в главное здание посольства. Придя как-то утром, он дал волю своим чувствам. «Конечно, ты попадешь в еще большую зависимость. Но с другой стороны, ты можешь теперь пользоваться входом для персонала, который ведет прямо на второй этаж. Я достану тебе ключ от входной двери. Отт будет полностью под сапогом у Майзингера. Принеси мне на всякий случай сегодня вечером ключи от твоих комнат: мне нужен доступ к гестапо. К завтрашнему утру у меня будут слепки».

Йозеф Майзингер в штатском.

Из данных, содержавшихся в личном деле Майзингера: член НСДАП, партийный билет № 3201697, кавалер ордена Крови, штандартенфюрер СС.

Он обещал ждать меня в девять часов, после концерта. Концерт вновь прошел с успехом, и я, с полного одобрения фрау Отт, удалилась, «чтобы выспаться». Хандзава спросил, не нужно ли мне чего-нибудь; я сказала, что нет, заперла дверь изнутри и вынула связку ключей из замочной скважины. Мне было ясно, что придется прыгать из окна, ибо в холле, прямо перед главным входом сидели супруги Отт вместе со своими гостями. В темноте я переоделась, подбежала к окну, зажав в руке ключи, и, не раздумывая, спрыгнула в ночную тьму. Окно оказалось гораздо выше, чем я предполагала, и я шлепнулась очень неуклюже, однако, довольно мягко. Потом пулей кинулась через газон. Зорге шел мне навстречу, раскинув руки, я пробежала последние несколько шагов — и тут мною овладел приступ смеха; я бросилась ему на шею, держа ключи в высоко поднятой руке: «Вот яблоко, отец!» Он поднял меня и поцеловал — и тут же встревожился, увидев мои ободранные и испачканные руки. На кровоточащую ссадину на ноге он взглянул лишь мельком: «Это пустяки». Грубоватыми, но умелыми движениями он очистил ее и заклеил пластырем… Вернуться обратно в посольство не составило труда: ночным дежурным был Хандзава.

Он и впустил меня. Под утро я проснулась с острой болью в левой ноге… В свете утренней зари проскользнула к окну, чтобы посмотреть, с какой высоты я спрыгнула — и тут мое сердце на мгновение замерло. Прямо под окном лежал огромный камень с острыми краями. Буквально в двух сантиметрах от него виднелся след от моей ноги, глубоко вдавленный в землю. Я могла разбиться насмерть. Никогда не забуду, как я тогда прыгнула наугад в мягкую тьму теплой ночи. Целый день потом я то и дело подходила к окну и смотрела вниз. Утром, когда я стояла под сводами главного портала и беседовала с лейтенантом СС Вернером Кёлльном, появился Рихард. На глазах у всех мы обменялись несколькими словами, и не успела я оглянуться, как в моей руке снова оказались ключи».[439]

Ученый-музыковед Эта Харих-Шнайдер — антифашистка, помогавшая в Токио Рихарду Зорге.

С этого момента Зорге получил неконтролируемый доступ к самым секретным документам в кабинете Майзингера; это означало, что он, а вместе с ним и московский Центр, и в этом случае были информированы лучше Отта. Майзингер же ничего не подозревал. Непосредственно по службе он подчинялся шефу полиции безопасности и СД Гейдриху, однако, помимо этого, имел особые контакты с упоминавшимся выше начальником VI-го управления Вальтером Шелленбергом. Последний, будучи главным свидетелем событий, уже после второй мировой войны подтверждал полную несостоятельность деятельности Майзингера во всем, что касалось советского разведчика Зорге. «После того как было принято решение направить Майзингера в Токио, мне поневоле пришлось дать ему задание установить наблюдение за Зорге и регулярно докладывать мне по телефону о результатах. Но вместо того, чтобы заняться выполнением порученного ему задания, Майзингер стал наслаждаться спокойной жизнью и начал вдруг разыгрывать из себя порядочного человека. Хотя он и регулярно передавал сообщения о «почте» — так мы условились называть Зорге — я не припомню, чтобы в них когда-либо содержался отрицательный отзыв о нем. Майзингер беспрестанно повторял, что Зорге имеет прекрасную репутацию как в посольстве Германии, так и в японских инстанциях».[440]

Вот всего несколько типичных примеров того, как доктору Зорге до последнего момента удавалось сохранять самообладание и с честью выходить из любых ситуаций, возникавших в ходе неизбежных для него встреч со шпионами классового врага.

Анна Кристиансен-Клаузен принадлежала к числу самых прославленных женщин — борцов против фашизма. Она обладала незаурядным умом и всегда стремилась к политической активности. Весь ее облик излучал добросердечие и скромность. Правда, годы, проведенные в японских застенках, не прошли бесследно: её здоровье было подорвано, волосы поседели. И все же глаза ее за стеклами очков часто глядели лукаво. Как личность Анна объединяла в себе совершенную женственность и классовую сознателыюсть, любовь к людям доброй воли и жгучую ненависть к эксплуататорам и поджигателям войны.

Более десяти лет Анна Кристиансен-Клаузен успешно сражалась на «бесшумном фронте» за дело Красной Армии, за советский народ. Выполняя курьерские задания, она проехала по чужим странам десятки тысяч километров — одна среди коварных врагов, имея при себе самые секретные материалы и постоянно глядя в лицо смерти. И всякий раз ей удавалось сбить с толку врага; при этом она часто играла роль светской дамы, владевшей несколькими языками.

Ни палачам из японской охранки, арестовавшей Анну в 1941 году, ни судьям, запятнавшим свои руки кровью, не удалось вырвать у нее ни слова о той деятельности, которую она вела в Китае и Японии. Анна была готова молчать даже если бы это стоило ей жизни. Даже спустя много лет, во время встреч с этой активной коммунисткой в столице ГДР, трудно было выведать что-либо о ее деятельности разведчика и курьера в Японии, так как она считала, что всего лишь сознательно выполняла свой долг, как нечто само собой разумеющееся и что, если потребуется и если позволит состояние здоровья, всегда готова вновь взяться за эту работу. Лишь в результате настойчивых расспросов автору удалось все же услышать рассказ о некоторых эпизодах из ее богатой событиями жизни. «После войны я много читала о советских партизанках, о француженках, участвовавших в движении Сопротивления и о норвежских патриотках, которые с тяжелым сердцем покидали своих детей, чтобы днем и ночью бороться с оружием в руках с фашистами, оккупировавшими их родину. Они внесли свою лепту в общее дело, когда за линией фронта взлетали на воздух гестаповские штабы, рушились стратегически важные мосты и справедливое возмездие настигало кого-либо из гитлеровских генералов и офицеров. Видела я и леденящие душу фотоснимки схваченных и повешенных с целью запугать людей советских партизанок с фанерными табличками на груди, на которых были намалеваны устрашающие надписи. Все они -героини, боровшиеся за счастье своих народов, я восхищаюсь ими и преклоняюсь перед их подвигом. Что касается меня, то я не могу ставить себя вровень с ними. Мое боевое задание имело иной характер. Никогда в жизни я не носила оружия, хотя бывали ситуации, в которых я чувствовала бы себя гораздо спокойнее, будь при мне какой-нибудь пистолет.