Товарищ Анна Кристиансен-Клаузен, кавалер ордена ГДР «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красной Звезды и многих медалей ГДР.
В поездках с курьерским заданием важно было суметь победить наших противников другим оружием — идеями, хитростью, мгновенной реакцией и, если возникала такая необходимость, наигранным кокетством. Каждый из нас знал, как много значили наши донесения для сотен тысяч, а возможно и для миллионов людей. Эта информация оставалась совершенно бесполезной, если не попадала по назначению. Поэтому надо было сделать все, чтобы она попала в нужные руки. Выбор путей и средств достижения этой цели часто предоставлялся нам самим, нашей сообразительности и нашему мужеству. С этой точки зрения, конечно, любая из курьерских поездок — и мои в том числе — была игрой со смертью. Мы это хорошо понимали, но все же делали всё, что требовалось. Лично я восемнадцать раз отправлялась с курьерским заданием в более или менее дальний путь в чужие страны, восемнадцать раз — если говорить откровенно — мысленно прощалась с жизнью, но все же мне удалось выполнить все восемнадцать. Это были самые сложные из моих заданий, о многих других я пока не хочу упоминать.
Прежде чем описать некоторые из курьерских поездок, я хотела бы, оглядываясь на прошлое, сказать, в чем мне видится залог успеха всей моей деятельности на тайном фронте. Каждую поездку мы готовили основательно, прорабатывая все детали. Однако, любое непредвиденное событие курьер должен был мгновенно оценить и, реагируя соответствующим образом, использовать в своих целях. Так тщательное конспиративное планирование и индивидуальная свобода действий дополняли друг друга. Лишь оба эти фактора в их единстве гарантировали успешное завершение курьерских миссий, в любом случае далеко не безопасных.
Это было в 1931 году. Японцы вторглись в северокитайскую Маньчжурию. Тогда я Временно жила в Кантоне. Макс — в то время мы еще не состояли в браке — сидел в Шанхае и требовал срочно доставить его рацию. Взять ее с собой он не мог, поскольку должен был везти другой важный груз, а кроме того, в условиях смутного военного времени мужчины подвергались более строгой проверке. Попросту собрать новый аппарат Макс также не мог: продажа определенных радиодеталей в магазинах усиленно контролировалась. Соответствовавшие тогдашнему уровню развития техники радиоприборы были намного крупнее сегодняшних.
Товарищ Макс Кристиансен-Клаузен, кавалер орденов ГДР Карла Маркса и «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красного Знамени и многих медалей ГДР.
Итак, я тут же стала готовиться к тысячедвухсоткилометровому морскому путешествию. Времени было в обрез. Рацию я размонтировала насколько было возможно. Затем я накупила всякой дешевой кухонной утвари и, главным образом, фарфора. Посуду я тщательно переложила соломой и упаковала в ящик. В разных его углах были, кроме того, уложены отдельно завернутые радиодетали. Затем этот ящик — метр в длину, полметра в ширину и в высоту — прочно заколотили гвоздями и обтянули стальной лентой. Я решила сесть на английский пароход. Незадолго до прибытия в Шанхай появилась группа английских таможенников, они приступили к контролю, которого я так опасалась. Теперь все зависело от крепких нервов. Старший группы, симпатичный британский офицер примерно одних со мной лет спросил, что находится в ящике. Одновременно два матроса за его спиной набросились на мой багаж, в мгновение ока сорвали стальную ленту и собирались уже вскрыть ломиками крышку. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? Мысли вихрем проносились в моей голове. И тут я в самый последний момент вспомнила, что многие англичане неравнодушны к столовым сервизам.
Поэтому мой ответ на оксфордском английском звучал так: «Сэр, в ящике находится мой сервиз, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ничего из посуды не повредили. Вы же понимаете: если что-нибудь разобьется, этот подарок потеряет для меня всякую ценность!»
По всей видимости, аргумент убедил офицера, ибо он тут же рявкнул на матросов: «Осторожнее! Осторожнее!» В этот момент из-под соломы показались лежавшие сверху тарелки. Офицер перевел испытующий взгляд с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежали первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: «В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!»
Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: «Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!» Затем он протянул мне на прощание руку. Столпившиеся вокруг пассажиры взирали на нас с удивлением. На горизонте уже показался шанхайский порт.
Так радист советской военной разведки получил затребованный им радиоаппарат, а британский офицер — возможность проявить свои джентльменские качества. Я же радовалась, что хитрость удалась.
В другой раз мне предстояло отправиться по заданию из Токио в Шанхай. Шел 1938 год. Японская армия вела в Китае наступление.
Перед отъездом Рихард еще раз убедительно попросил меня не подвести: «Анни, на этот раз от тебя зависит очень многое, — и добавил в своей шутливой манере. — Ну, ни пуха, ни пера!»
Самые важные сообщения, занимавшие почти десять машинописных страниц, мне пришлось вызубрить наизусть, слово в слово. Одно это уже было очень трудно: тексты, насыщенные фактами и цифрами, листы плотно исписаны — памяти просто не за что было зацепиться. Эту информацию мне надлежало устно передать нашему связному в Шанхае. В целях соблюдения максимальной осторожности мне не позволялось брать с собой никаких записок. Кроме того, мне поручили транспортировку и других материалов — текстов объемом около тысячи машинописных страниц обычного формата. Чтобы их переснять, Бранко Вукеличу понадобилось без малого тридцать узкоформатных фотопленок, каждая из которых имела в длину более метра. Мне не оставалось ничего другого, как прибинтовать туго скрученные пленки к туловищу и бедрам.
Каюту я делила с одной британской корреспонденткой. В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались, фактически, транспортные коммуникации военного снабжения, ведущие к японо-китайскому фронту, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке, которые японская тайная полиция с ее крайней подозрительностью ко всем и вся проводила без соблюдения даже элементарных норм обращения с людьми. К тому же кругом полно было японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого — даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливавших тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.
После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: «Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!», это означало, что вновь пробил час испытаний. Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира. Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли. Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских — шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины — женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подошвы к уху, сгибая их — не раздатся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени. Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции — пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Неужели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Слова Рихарда не выходили у меня из головы. Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться. Один из полицейских ставил один за другим крестики против фамилий в списке пассажиров и проверял паспорта. Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!
