По вечерам у нас собирались художники, музыканты и литераторы, из которых иные были уже признанными мастерами или же стали таковыми впоследствии — Хиндемит, Георг Грос, Дрёммер… В это же время у нас впервые появились русские. Вспоминаю себя сидящей на нашей лиловой софе и грызущей орехи, которые они принесли с собой…».[54]

Композитор Пауль Хиндемит, ученик Арнольда Мендельсона, в то время был концертмейстером франкфуртской оперы; впоследствии он стал в Берлине профессором, дирижером с мировым именем, ярким представителем буржуазного музыкального искусства XX века. Георга Гроса, вступившего, как и Рихард Зорге, в Коммунистическую партию вскоре после ее основания, друзья уважительно именовали «Домье или Гойей современности»; в своих картинах и рисунках он изобличал преступную сущность правящего класса.

Кто же были эти русские, о которых лишь вскользь упоминает жена Рихарда Зорге?

В 1923 году, например, у Зорге побывал директор Московского института Маркса и Энгельса Д. Б. Рязанов.[55] Он занимался в Германии поисками и изучением документов 1-го Интернационала и, в частности, оригиналов писем Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Рязанов обратился к Зорге за помощью, так как предполагал, что в архиве его знаменитого двоюродного деда Фридриха Адольфа Зорге должны были сохраниться письма к нему обоих великих основоположников международного рабочего движения.

В том же году во Франкфурте-на-Майне побывала и делегация представителей Исполкома Коммунистического Интернационала, среди которых находились Отто Куусинен, Соломон Лозовский, Дмитрий Мануильский и Осип Пятницкий.

Советские товарищи прибыли для участия в работе 9-го съезда КПГ, который проходил нелегально с 7 по 10 апреля 1924 года в Оффенбахе и Франкфурте-на-Майне. Невзирая на то, что КПГ вновь официально получила легальный статус, об активной открытой работе не приходилось и думать: охота за коммунистами велась по-прежнему. Хотя военное положение и было отменено в феврале, чрезвычайное положение в отношении гражданских лиц сохранялось до конца октября. Были объявлены вне закона пролетарские вооруженные отряды, а также заводские комитеты, демонстрации и собрания.

Как внешние условия, так и ситуация внутри самой партии являлись крайне сложными; приходилось считаться со многими факторами.

Время проведения съезда было выбрано не случайно: во Франкфурте как раз проводилась крупная международная выставка прессы, привлекшая обширный интерес; в городе было полно приезжих.

По соображениям безопасности место и время проведения съезда несколько раз менялись. Списки делегатов от 28 округов, а также членов Коммунистического Интернационала, Красного Интернационала профсоюзов и Интернационала молодежи, представителей братских коммунистических партий Польши, Швейцарии и Голландии держались в строгом секрете, равно как и списки выступающих.

Об этом в отчетных документах съезда говорилось: «К сожалению, имена ораторов не могли быть зафиксированы в протоколе, поскольку существуют не только приказы об аресте всех руководящих товарищей, но и верховным прокурором рейха готовится грандиозный процесс против всего партийного руководства, и мы не хотели бы стать невольными помощниками законников в их нечистоплотных делах».[56]

На партийном съезде развернулось обсуждение животрепещущих проблем: как продолжать классовую борьбу в изменившихся условиях, что противопоставить террору и репрессиям буржуазии. По вопросам партийной работы в массах разгорелась бурная дискуссия. Эрнст Тельман и Вильгельм Пик выступили против левых и правых уклонистов в защиту ленинских принципов единства партии. Их поддержали Куусинен, Лозовский и Мануильский, обосновавшие и отстаивавшие в своих выступлениях генеральную линию Коммунистического Интернационала.

В заключительной части принятой 9-ым съездом КПГ программы говорилось: «Съезд партии извлек уроки из октябрьского поражения… Довольно сокрушаться по поводу упущенных возможностей и сданных позиций. Рабочий класс Германии идет по пути пролетарской революции, и этот путь пролегает через победы и поражения. Рабочий класс Германии невозможно победить раз и навсегда».[57]

Доктор Зорге был не только делегатом съезда, он отвечал еще и за безопасность советской делегации. Задача была непростой: необходимо было позаботиться о неприметной одежде, о надежной квартире и хорошем питании, о том, чтобы гости могли беспрепятственно изучать материалы и протоколы съезда, вести дискуссии с товарищами и записывать свои мысли. Днем и ночью необходимо было укрывать их от глаз пшиков и полиции, располагавшей во Франкфурте обширным штатом сотрудников. Несколько раз гости ночевали у Зорге: его квартира особенно хорошо подходила для этого, потому что соседи давно уже перестали обращать внимание на гостей, во множестве посещавших их дом, и на его допоздна светящиеся окна. Жена Зорге без лишних слов взяла на себя заботу о советских товарищах. Сам Рихард часто по ночам прогуливался со своей овчаркой вокруг дома: ничье чрезмерное любопытство не должно было потревожить гостей.

Советским товарищам пришелся по душе немецкий коммунист Зорге. Центральный комитет КПГ также рекомендовал его наилучшим образом. После нескольких продолжительных бесед гости предложили Рихарду Зорге поехать в Москву, где его способности и опыт могли бы пригодиться для работы в Коммунистическом Интернационале. Дмитрий Мануильский выразил готовность дать ему в Москве рекомендацию для вступления в партию. Для Зорге это было одновременно и признанием его заслуг, и большой честью. Он попросил несколько дней на обдумывание столь важного шага, чтобы посоветоваться с партийным руководством и с Кристианой. Жена Зорге рассказывала: «Полгода спустя Ика спросил меня, поеду ли я с ним в Россию. Не колеблясь ни секунды я сказала «да». Пришлось уладить много дел, сдать внаем квартиру, получить паспорта, приобрести соответствующую одежду. И вот уже одним октябрьским днем поезд мчал нас в Россию. Мы пересекли несколько границ, всюду проходя таможенный досмотр; все обошлось без сложностей. Однажды утром мне сказали, что мы едем по русской земле… Вскоре мы прибыли в Москву…».[58]

Зимой 1925 года Зорге начали работать и обживаться в Москве. Рихард принял советское гражданство и подал заявление с просьбой принять его в члены ВКП(б). Его партийные документы сохранились и по сей день. В анкете, собственноручно заполненной Зорге, написано:

«Профессия — служащий

Профессиональная деятельность — партийный работник

Участие в профсоюзах — член профсоюза преподавателей».

В его учетной карточке, хранившейся в центральной картотеке ВКП(б) имелись следующие данные:

«Номер партийного билета — 0049927

Время вступления в партию — март 1925 г.

Наименование парторганизации, выдавшей партбилет: Хамовническая районная организация города Москвы».[59]

Его жена, доктор социологии Кристиана Зорге, стала работать ассистентом и библиотекарем в Институте марксизма-ленинизма. Она вспоминала: «Я получила работу в одном из крупных институтов, где готовилось новое издание трудов Маркса; моей задачей было переводить с английского фотокопии рукописей. Мой начальник, венгр, оказался, по счастью, очень внимательным человеком: дело в том, что мой английский был в то время довольно слаб… Институт размещался в великолепном старом дворце одного из великих князей. Широкая мраморная лестница с роскошными китайскими вазами на парапетах вела наверх. Мне очень нравились пышные палаты, превращенные теперь в читальные залы и библиотечные помещения. Также и… коллеги, с которыми я познакомилась, оказались очень симпатичными людьми; особенно запомнилась мне молодая, стройная, красивая русская, владевшая четырьмя языками… Во время работы не принято было вести лишние разговоры, однако существовала маленькая комнатка, где всегда можно было немного отдохнуть и выкурить сигарету». И далее: «Под летним солнцем Москва была не менее прекрасна, чем в снегу. Я продолжала заниматься русским языком с моей очаровательной учительницей Катей… по прошествии года выяснилось, что она научилась бегло говорить по-немецки, в то время как мои успехи в русском были скромны. В однокомнатном гостиничном номере, где мы жили с Рихардом, появлялось все больше и больше гостей, они часто приходили за полночь, приносили с собой вино и водку, лососину и икру; мы ставили на стол чай или кофе».[60]