Мне стали приносить все меньше еды, вскоре я обессилела, каждое движение требовало огромного волевого усилия. Думаю, вряд ли мне удалось бы пережить в этой камере 1945-ый год. К тому же еще эти опустошительные налеты американских бомбардировщиков на японские города. Заключенных-японок эвакуировали, дверь же моей камеры оставалась запертой и во время налетов. Под градом бомб я ощущала свою полную беспомощность. В конце концов весь блок, кроме моей камеры, опустел. Моя маленькая камера освещалась вместе с соседней одним светильником, для которого в стене под потолком было проделано небольшое отверстие. С ужасом я убедилась, что японские надзиратели в соседней камере намеренно сваливали в кучу трупы заключенных. Скоро через отверстие в стене в мою камеру стал проникать отвратительный трупный запах и газы от разлагающихся человеческих тел. Это продолжалось несколько дней. Наверное, они ждали от меня жалоб, но я хорошо понимала, что они были бы напрасными.

Незадолго до моего освобождения в тюремный блок, где я находилась, попала еще одна бомба. Потолок моей камеры частью обвалился, сквозь дыру я могла видеть кусочек неба. Должно быть, вначале я долго пролежала под обломками без сознания. Никто не пришел мне на помощь. Наконец мне удалось, насколько позволяли силы, выбраться из-под обломков кирпича, балок и искореженного железа; я стала колотить в дверь, чтобы привлечь внимание надзирателей. Но напрасно. Три дня и три ночи — время суток можно было хорошо различать сквозь дыру в потолке — провела я без пищи в полуразрушенной камере. Потом дверь расчистили и взломали».

О методах физических и моральных пыток, повсеместно применявшихся кемпейтай во время второй мировой войны по отношению к политическим заключенным, рассказывает и еще один из пострадавших: «Наша тюрьма… имела «красивое» название — «Гомиути», что приблизительно означало «дом-мусорник». В этом доме содержался, если можно так выразиться, людской «мусор», и с нами обращались, как с мусором… «Приемные» камеры и камеры для допросов находились на первом этаже… По ночам с потолка… струился ослепительный свет. Поначалу было очень трудно при нем засыпать… В первое время меня особенно часто подвергали пытке лишением сна. Она заключалась в том, что двое охранников каждые пятнадцать минут попросту будили заключенного, и это в конце концов доводило его до крайней степени нервозности и желания уснуть, сменявшихся полной апатией… Тюремная жратва была неописуемо ужасной. По утрам давали водянистую похлебку с какими-то омерзительными на вкус листьями. У нее имелось, однако, одно преимущество: она была горячей, поэтому служила предметом наслаждения, равно как и «офуро» — баня, куда нас водили раз в неделю… Поначалу я не мог заставить себя влезть в эту жижу, покрытую толстым слоем грязной пены, в которой до меня побывали уже сотни заключенных. Потом мы все же стали это делать, ибо в неотапливаемых камерах давал себя знать ощутимый холод, а жижа была по крайней мере горячей… Предвкушение того, что должно было за этим последовать, охватывало нас, когда наших ушей достигали звуки происходившего вокруг: удары и следовавшие за ними протяжные, сдавленные вопли жертв кемпейтай. В первое время это ужасно действовало на нервы нам обоим».[352]

Другой из жертв японских палачей удалось перед смертью записать в телеграфном стиле лишь обрывки воспоминаний: «Кто арестован: первый вопрос, с кем половая связь. Потом она арестована… Привязан за ноги — головой вниз — вода — головой в воду… Зашит в мешок… полузадохшийся. Душат… Один все время выкрикивал, что с ним делают. Каждый вечер после еды ужасно, огромными палками — спина — кровавое месиво — «Теперь он меня душит» —… «теперь — носовой платок в рот»… потом голоса больше не слышно. Остальные слышали все. Кромешная тьма в камере, чахотка, туберкулез, чесотка».[353]

На сегодняшний день имеются лишь отрывочные сведения о тех мучениях, которым подвергались в японских застенках члены разведгруппы «Рамзай». Вплоть до самого конца войны сквозь стены каторжных тюрем, казематов и наглухо закрытых залов судебных заседаний, из-за колючей проволоки концентрационных лагерей во внешний мир не просачивалась, практически, никакая информация. Лишь в итоге интенсивных расследований, организованных после 1945 года, удалось частично приоткрыть глухую завесу, за которой японские империалисты намеревались навсегда скрыть, в первую очередь, эти преступления против беззащитных заключенных. Тем более важным представляется дать краткий хронологический обзор результатов расследования.

16 мая 1942 г.: Д-р Рихард Зорге, Макс Кристиансен-Клаузен, д-р Ходзуми Одзаки, Иотоку Мияги, Бранко Вукелич, Кинкадзу Сайондзи и Кен Инукаи предстали в Токио перед судом по обвинению в шпионаже. С самого начала процессы проводятся отдельно, без допуска представителей общественности.

15 декабря 1942 г.: Иосио Кавамура, арестованный в Шанхае 31 марта 1942 года и сразу же отправленный в Токио, не выдержав страшных пыток, умирает в застенках японской тайной полиции.

29 января 1943 г.: Японский суд приговаривает Макса Кристиансена-Клаузена, его жену Анну и Бранко Вукелича к различным срокам тюремного заключения. Прокурор требует для Макса Кристиансена-Клаузена и Бранко Вукелича смертной казни. Приговор судей гласит: пожизненное заключение. По делу Макса Кристиансена-Клаузена японский прокурор требует пересмотра приговора. Бранко Вукелича бросают в концентрационный лагерь.

2 августа 1943 г.: После неописуемых пыток японские палачи без суда и следствия убивают Потоку Мияги. Его гибель держат в тайне от его соратников.

29 сентября 1943 г.: Д-р Рихард Зорге и д-р Ходзуми Одзаки приговариваются окружным токийским судом к смертной казни через повешение. Оба подают в высший кассационный суд морально и юридически обоснованный протест против этого бесчеловечного приговора.

Свой смертный приговор Рихард Зорге слышит из уст доктора германистики Тосиро Уэда. Д-р Уэда, ставший после второй мировой войны штатным профессором в университете Хитоцубаси в Токио, поведал нам: «При оглашении приговора, который я переводил на немецкий, доктор Зорге производил на меня впечатление собранного, совершенно спокойного человека».

Январь 1944 г.:Верховный суд Японии последовательно отклоняет кассационные жалобы доктора Зорге и доктора Одзаки и настоятельно утверждает вынесенные смертные приговоры.

После повторного процесса Макс Кристиансен-Клаузен вновь приговаривается к пожизненному тюремному заключению.

Август 1944 г.: Д-р Рихард Зорге и д-р Ходзуми Одзаки уже восьмой месяц томятся в камерах смертников, фактически, на краю гибели. В любую минуту приговор может быть приведен в исполнение. Министерство иностранных дел Японии требует от уполномоченного СД при германском посольстве в Токио, оберштурмбанфюрера СС Майзингера встретиться с осужденным на смерть Зорге для последней беседы. Майзингер оказывал японцам помощь в сборе обвинительного материала против Рихарда Зорге. Уполномоченный СД в Японии отклоняет предложение посетить Зорге и посылает к осужденному лишь переводчика посольства Хамеля. После этого посещения переводчик Хамель рассказывает в германском посольстве о докторе Зорге: «Он производил впечатление человека, который гордится свершенным великим делом и теперь готовится покинуть сцену… Он охотно и не без триумфа признает свои деяния».[354]

7 ноября 1944 г.: Вслед за своим боевым соратником доктором Ходзуми Одзаки в токийской тюрьме Сугамо гибнет на виселице доктор Рихард Зорге, первый из европейцев, казненных в Японии. Посла Штамера по его просьбе устно извещают о приведении приговора в исполнение. Ни одна из ведущих японских газет, не говоря уже о какой-либо из нацистских, ни словом не обмолвилась об этом преступлении против гуманности.[355]