Ярый антикоммунист, японский прокурор Мицусада Иосикава руководил расследованием по «делу Зорге»

27 октября 1942 года рейхсфюрер СС и начальник полиции рейха в министерстве внутренних дел Генрих Гиммлер писал рейхсминистру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу, подчеркивая следующее: «Благодаря старой дружбе с послом Оттом Зорге с самого начала войны был осведомлен обо всем, что передавалось по каналам радиосвязи в Берлин из германского посольства в Токио. Позднее Зорге также временно руководил работой отделения Германского телеграфного агентства в Токио. Ввиду того, что Зорге постоянно и наилучшим образом был информирован из германских источников о политике стран оси и ее направлениях в будущем, дело Зорге о шпионаже повлекло за собой серьезные политические опасности… Я распорядился принять меры к обеспечению впредь необходимых предосторожностей относительно приема в организации (нацистской партии — Ю. М.) за границей… Исходя из этих фактов шпионажа… я хотел бы, кроме этого, добиться, чтобы все сотрудники, не входящие в представительство, проходили проверку в органах безопасности, с тем чтобы в будущем избежать подобных прецедентов».[349]

Недоверие нацистских руководителей друг к другу, к подчиненным, да и вообще ко всем возрастало с каждым днем. Тотальная слежка, которую нацисты организовали на четвертом году войны, связывала много сил и средств и вела, в конечном итоге, к ослаблению позиций режима.

Как уже говорилось, в 1943 году несостоявшиеся «завоеватели мира» в Японии начали срывать злобу на лишенных всех прав, находившихся на последней стадии истощения заключенных. Один за другим на закрытых судебных процессах были оглашены жестокие приговоры шестнадцати из тридцати пяти арестованных соратников Зорге. Два из них гласили: Смертная казнь, еще два: пожизненное заключение в тюрьме или в концентрационном лагере; остальные двенадцать осуждали обвиняемых в общей сложности на сто пять лет заключения в каторжной тюрьме или в тюрьме особо строгого режима.

Японские империалисты и милитаристы использовали все возможности созданной ими системы бесправия: судьи манипулировали законом, а тюремщики стремились физически уничтожить арестованных борцов за мир.

Немецкий коммунист Макс Кристиансен-Клаузен, которому посольство не преминуло отказать в обычной в таких случаях юридической помощи, и для которого обвинители в ходе двух процессов требовали смертной казни, все же вышел живым из этого ада. Возвращаясь к событиям тех лет он рассказывал: «Это было, кажется, в начале 1943 года, когда я впервые предстал перед судом и прокурор потребовал для меня смертной казни. Процесс проходил при закрытых дверях. Один, в наручниках, стоял я перед судьей. Оглашение приговора было назначено на 29 января 1943 года, я это отчетливо помню; во время оглашения этого приговора в зале суда находились также моя Анни и Вукелич. Одному за другим нам зачитывали приговоры. Я и Вукелич получили пожизненное заключение, а моя Анни — семь лет каторжной тюрьмы. Кстати, тогда я впервые после заключения в тюрьму вновь увидел мою жену и Вукелича.

Затем меня отправили обратно в тюрьму и по прошествии десяти дней сообщили, что японский прокурор потребовал пересмотра приговора и вновь добивается для меня смертной казни. Таким образом, мне предстояло выслушать еще один приговор. Прошел ровно год, прежде чем судьи вынесли окончательный приговор: пожизненное заключение. На этот раз я был в зале суда единственным обвиняемым, правда, на нескольких из многочисленных скамей для публики сидели какие-то люди, тупо взиравшие на происходящее.

В конце концов, я очутился в тюрьме Сугамо. В то время американцы уже начали бомбить Токио.

Перечень жестоких приговоров, вынесенных членам разведгруппы «Рамзай»

                                                                     мера наказания

Д-р Рихард Зорге  смертная казнь

Д-р Ходзуми Одзаки смертная казнь

Макс Кристиансен-Клаузен пожизненное заключение

Бранко Вукелич пожизненное заключение (умер в тюрьме в 1945 г.)

Иосинобу Косиро 15 лет тюрьмы

Сиге Мидзуно 13 лет тюрьмы (умер в заключении в 1945 г.)

Угенда Тагути 13 лет тюрьмы

Масадзане Ямана 12 лет тюрьмы

Сумио Фунакоси 10 лет тюрьмы (умер в заключении в 1945 г.)

Тэйкити Каваи 10 лет тюрьмы

Фусако Кудзуми 8 лет тюрьмы

Анна Кристиансен-Клаузен 7 лет тюрьмы

Кодзи Акияма 7 лет тюрьмы

Томо Китабаяси 5 лет тюрьмы (умерла от последствий тюремного заключения вскоре после войны)

Кинкадзу Сайондзи 3 года тюрьмы условно

Д-р Токутаро Ясуда 2 года тюрьмы

Вскоре все строения вокруг массивного здания тюрьмы превратились в пепелища. Во время одного из налетов я чуть было не погиб. При этом в моей камере в три часа дня было темно как ночью. Целые эскадрильи самолетов опоражнивали свои бомбовые отсеки над Токио. С неба градом сыпались тысячи зажигательных бомб. Едкий дым проникал в мою камеру. Сквозь решетку в окне беспрестанно влетали горящие и тлеющие куски дерева, должно быть, обломки некогда стоявших поблизости домов. Я едва успевал тушить то и дело загоравшиеся циновки на полу. Смрад стоял непереносимый. Должен сказать, что дверь моей камеры всегда оставалась запертой, в то время как при воздушном налете камеры японских заключенных отпирались, с тем чтобы они могли, в крайнем случае, найти убежище во дворе надежно укрепленной тюрьмы.

На следующий день всех заключенных затолкали в автобусы, набитые охранниками, и повезли в другую тюрьму. В новой камере, куда меня бросили, определенно уже долго не содержались заключенные. Соломенных циновок на полу не было, а из трещин в нем выползали полчища блох. Я не находил покоя ни днем, ни ночью. Я попытался спастись тем, что стал лить в трещины пола воду из моего скудного рациона, в надежде выгнать оттуда блох и растоптать их. Эта преисподняя находилась в префектуре Сендаи. Когда меня оттуда освободили, состояние моего здоровья было донельзя скверным. Я страдал от множества опасных фурункулов и крайнего авитаминоза, мои ноги распухли. Меня пришлось выхаживать с чрезвычайной осторожностью, словно маленького ребенка. Когда меня привезли обратно в Токио, я впервые после войны встретился с моей Анни. Мы были настолько истощены, что поначалу даже не узнали друг друга».

Так японские фашисты расправлялись с политическими заключенными — в токийской тюрьме Сугамо, в средневековых застенках Сендаи и Мосо, в концлагере на острове Хоккайдо. В этом концлагере убили Бранко Вукелича: некогда крупный, пышущий здоровьем мужчина под конец жизни весил всего 43 килограмма. За эти злодеяния по меньшей мере тридцать два чиновника кемпейтай получили высокие награды императора.[350] Судьба политических заключенных нисколько не интересовала этих садистов. В расцвете сил, в возрасте тридцати семи лет, югославский коммунист Бранко Вукелич еще успел испытать счастье отцовства, прежде чем палачи оторвали его от семьи, от друзей. Его вторая жена Иосико Ямасаки вспоминала: «Когда за шесть месяцев до ареста моего мужа родился наш сын, Бранко был самым счастливым человеком в мире и целыми днями его фотографировал».[351]

Бранко Вукеличу больше не довелось увидеть своего сына. В концлагере ему не отдали даже его фотографии, которые он так хотел иметь при себе.

Нелегко пришлось и Анне Кристиансен-Клаузен. Долгие, мучительные месяцы провела она в тюрьме Сугамо. Затем в конце января 1943 года ее перевели в тюрьму Уцуномия. Когда мы попросили ее рассказать об этом времени, она надолго задумалась. Потом стала рассказывать: «Во время моего заключения я познакомилась с садистскими методами японских тюремщиков. Они не упускали ни малейшей возможности, чтобы подвергнуть политических заключенных физическим и моральным пыткам. Мне вспоминается один из дней 1942 года, когда в мою камеру пришел директор тюрьмы и с надменной усмешкой заявил: «Скоро японцы будут ездить к нашим немецким союзникам без заграничного паспорта. Еще несколько месяцев — и Советская Россия будет побеждена. Тогда великая Германия будет начинаться во Владивостоке, наша Маньчжурия скоро будет иметь общую границу с нашими берлинскими друзьями». После этих слов он пристально поглядел на меня, ожидая моей реакции. Но ему не удалось сразить меня этой «новостью». Я собрала все силы, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул. Я знала, что в течение последующих часов за мной наверняка будут наблюдать. Так, в полной изоляции от внешнего мира, подвергалась испытанию наша храбрость.