— Мартин! Малец, глянь вперёд! — Я из последних сил вскинул ржавый меч, указывая направление. — Деревня! На горизонте наша деревня!

Парень с трудом приподнял мокрую голову, всматриваясь сквозь просветы ветвей. Его испуганные глаза удивлённо расширились:

— Нижние Ключи… Господи, это они…

Сквозь редеющий лесной массив уже отчётливо виднелась высокая деревянная сторожевая башня деревенского патруля. До спасительного золотистого барьера оставались считанные сотни метров. Но позади нас весь вековой лес продолжал гудеть и содрогаться от мерного шага костей.

Я на секунду оглянулся через плечо. Из тёмной чащи на опушку уже вовсю выкатывались первые ровные ряды костлявых черепов с горящими синими глазницами. Их было слишком много. Просто нереально, чудовищно много для стартовой локации. Настоящая лавина из стали и костей.

Я снова резко развернулся лицом к спасительным домам.

— Ещё один километр, Мартин! Нам нужен всего один километр!

Парень жалобно, со слезами застонал на бегу:

— Я… я уже вообще не чувствую собственных ног, Эндрик! Они как чужие!

— Поднажми, придурок, если жить хочешь! Если сдохнешь тут — всё зря!

— Да я… я стараюсь, изо всех сил стараюсь!

— Старайся сильнее, сука! Ноги в руки и вперёд!

Мы вылетели из лесной тени на финишную прямую — широкую, открытую грунтовую дорогу, оставляя позади мрачный, оживший ивент-лес. До невидимого спасительного купола «Света Первородного Клинка» оставались считанные сотни метров.

Но прямо за нашей спиной орда скелетов уже плотной серой стеной выкатывалась на опушку, стремительно набирая ход. И, судя по тому, как яростно защёлкали их челюсти и как быстро они сокращали остаток дистанции, свой финальный, смертоносный рывок эти твари тоже собирались сделать прямо сейчас.

Я до хруста в суставах стиснул зубы и заставил свои ватные, отказывающие ноги двигаться ещё быстрее, выжимая из тела Изгоя абсолютный максимум. Ещё немного. Буквально пару шагов. Только бы добежать до золотистого света. Только бы успеть.

— Эй, смотрите на этого лузера! Он снова целыми днями сидит в телефоне и пускает слюни!

Резкий, издевательский хохот больно ударил по ушам, эхом раскатившись под бетонными сводами. Следом прилетел тяжёлый, наотмашь пинок под рёбра. Обутый в жёсткую кожу ботинок с хрустом вмял ткань рубашки, заставив меня согнуться пополам прямо на заплёванном, липком линолеуме школьного коридора.

— Вставай, жирдяй! Кому говорят!

Я судорожно попытался приподнять голову, но перед глазами всё плыло, а к горлу подкатывал горький привкус рвоты. В мутном полумраке передо мной маячили несколько пар начищенных школьных туфель. А затем сквозь пелену слёз я увидел его холёную, породистую физиономию.

Ким. Самый ненавистный мне человек во всей старшей школе Сеула. Лидер местной золотой молодёжи.

Он издевался надо мной практически каждый день. Методично, изобретательно, с истинно азиатской жестокостью. Иногда просто ради глупого смеха перед толпой одноклассников, иногда потому, что ему становилось скучно на перемене, а иногда ему вообще не требовалась причина. Моя нынешняя, одинокая жизнь до двадцати трёх лет в сыром питерском полуподвале сейчас казалась мне недосягаемым, райским блаженством по сравнению с тем адским, замкнутым кругом, через который я прошёл в детстве.

Когда мне исполнилось пять, мои родители погибли в автокатастрофе. Единственным родственником, который по закону мог забрать сироту к себе, оказался родной дядя по материнской линии. Он тогда как раз подписал крупный контракт в Южной Корее и решил забрать меня с собой.

Так я оказался в Сеуле.

Чужак. Круглый сирота. Неуклюжий белый мальчишка, который из рук вон плохо говорил на чужом корейском языке и совершенно не понимал, почему люди вокруг смотрят на него так, будто он совершил что-то ужасное одним лишь фактом своего существования.

В школе меня презирали и буллили. Дома — искренне, глубоко ненавидели. Дядя оказался человеком строгим. Нет, не так. Если называть вещи своими именами — он был самым настоящим домашним тираном с отчётливыми садистскими наклонностями. Именно он год за годом, удар за ударом ломал меня, превращая в безвольного, забитого затворника, который боялся лишний раз открыть рот в комнате.

У него была одна странная, маниакальная одержимость. Мобильные MMO.

Дядя постоянно, лихорадочно перескакивал из одной хардкорной азиатской гриндилки в другую, отчаянно пытаясь доказать кому-то на форумах свой дутый виртуальный авторитет лидера. Только вот играть сам он категорически не умел. Ему катастрофически не хватало микроконтроля и терпения. Очень быстро ему становилось скучно, персонаж намертво застревал по уровню в очередном данже, а игра переставала приносить удовольствие.

И тогда играть начинал я. Точнее — меня заставляли. Силой.

— Если к вечеру этот аккаунт не получит тридцатый уровень и топовый сет из босса, ты сегодня не жрёшь, ничтожество.

Дядя чеканил эти слова ледяным, мёртвым голосом, словно речь шла не о живом племяннике, а о забагованном игровом персонаже. Тяжёлый, нагретый от работы смартфон с размаху прилетал мне в лицо.

— Садись.

Я послушно садился на табурет у стены.

— Играй.

И я играл. Часами напролёт. Иногда до самого рассвета, засыпая прямо у экрана. Если я не справлялся с таймингом, если мой аватар погибал на боссе или я упускал редкий респаун элитного монстра, дядя методично, страшно и жестоко избивал меня тонким бамбуковым стеком по спине. До кровавых рубцов. А после этого хладнокровно совал мне в трясущиеся пальцы горячий телефон.

— Ещё раз. С самого начала.

И я начинал заново, размазывая слёзы по экрану. В этих четырёх стенах я очень быстро понял одну простую, убийственную вещь. Чтобы выжить и банально получить ужин, я должен был стать хорошим игроком. Нет, не хорошим. Лучшим. Идеальным.

Я учился намертво запоминать любые скрытые механики кода. Считать фреймы анимации и чистый урон. Скрупулёзно изучать характеристики противников. До секунды предугадывать поведение рейдовых боссов. Находить лаги геодаты и текстурные баги. Проходить сложнейшие соло-испытания без чьей-либо помощи. Я превращал каждую игру в математическую задачу, которую жизненно необходимо решить. Потому что там, за экраном смартфона, меня ждала реальность, в которой ошибка стоила в миллион раз дороже проигранного матча.

Вряд ли в Корее кто-то поверил бы иностранному подростку-сироте, решившему пожаловаться на уважаемого инженера-экспата из крупной корпорации. Жаловаться было некому. Спасти меня было некому. Я жил в тихом, глухом и непрекращающемся ужасе, запертый в четырёх стенах. И единственное, что я научился делать в этой жизни идеально, — проходить игры. Любые. Любой сложности. С закрытыми глазами, выжимая из механик всё возможное и невозможное. Не ради фана. Ради выживания.