В тереме своём высоком сидел Гвидон, во кресле мягком отдыхал, мед-пиво пил да думы невесомые думал, как вдруг вбежал гонец. Весь он был взмылен, лицо в тревоге, а руки дрожат, как осины лист под ветром.

— Царь Гвидон, великий государь! — крикнул он, упав ниц перед троном. — Принёс я весть страшную! Белогорье и Лукоморье пали, сожжены они огнём и мечом Кощея Бессмертного! Враг тьму несёт за собою, земли русские под ногу свою темную кладёт.

Но Гвидон, услышав сие, лишь плечами пожал, невзирая на тревогу гонца.

— Что ж с того? — молвил царь, головой мотнув. — Пусть себе там Кощей свои дела вершит. Нашему острову Буяну он не страшен. Защищены мы морем синим, да штормами лютыми. К нам никто не доберётся, ни живой, ни мёртвый. Так что пей и веселись, гонец. У нас на острове всё спокойно, как прежде было, так и будет.

Гонец молчал, глядя на царя, а сердце его тяжело билось в груди. Но в голосе Гвидона была уверенность великая, и никто на острове не дерзнул бы ослушаться его слов.

Так царь Гвидон верил, что на острове Буяне жить можно без страха, пока вокруг горели земли родные, и тьма надвигалась всё ближе.

Царь Гвидон любил жизнь легкую, бездумную, весёлую. Каждый день в его тереме устраивались пиры, где мед-пиво текли рекой, да столы ломились от яств изысканных. Танцы, песни, да смех не смолкали под сенью его зала, где служители верные услаждали слух и взор государя. Гвидон жил в покое, не ведая горя, и не стремился вникать в дела мира большого.

Вот и ныне сидел он за столом дубовым, покрытым скатертью шелковой, а перед ним лучшие танцовщицы острова кружились, словно птицы легкокрылые. Сияли их одеяния узорами золотыми, переливаясь в свете факелов, а движения были мягки, как волны морские, обнимающие берег Буяна. Царь Гвидон с улыбкой ленивой следил за ними, потягивая из кубка мед ароматный.

— Хорошо живётся нам на Буяне, — молвил он, обращаясь к ближним своим. — Пока за морем беды и войны, мы здесь, как в раю, без забот и тревог. Пусть танцуют, да радуют нас!

Его речи подхватили бояре да слуги, смеясь и восхваляя мудрость царя. Пир продолжался, звенели кубки, а танцовщицы всё кружились, будто не было в мире ни Кощея Бессмертного, ни его тёмного войска.

Но далеко за морями небо темнело, и ветер холодный приносил с собой предвестия беды, хотя на острове Буяне никто того не замечал.

Гвидон, лениво перебирая кубок с медом, вдруг остановил взгляд на одной из танцовщиц. Она выделялась среди прочих своим нарядом и движениями. На ней было одеяние, отличное от привычного. Легкая ткань обволакивала её тело, струясь, как вода, а на тонкой талии звенели золотые украшения. Наряд был восточный, не похожий на те, что носили девушки Буяна. Ее движения были быстрыми, огненными, полными страсти и загадки.

Царь с интересом приподнялся с трона, не отрывая взгляда от танцовщицы. Она кружилась, касаясь земли едва заметно, её руки, словно змеи, плавно изгибались в воздухе, а глаза — большие, тёмные — горели тайной. Говорили, что её доставили из далёкой страны за морем, где солнце палит ярче, а пески бескрайние.

— Кто она? — спросил Гвидон, обращаясь к своему ближнему советнику, не отводя глаз от танцовщицы.

Советник, склонив голову, ответил тихим голосом:

— Эта девица, государь, привезена из восточных земель, где люди живут иначе, а танцы их — как языки пламени. Имени её никто не знает, но зовут её у нас Восточной Жар-птицей за её грацию да красоту.

Гвидон кивнул, продолжая наблюдать за каждым её движением. Танцовщица двигалась словно вихрь, но её танец был не просто красивым, а гипнотизирующим. Вокруг неё, казалось, начинало пылать нечто невидимое, и царь вдруг ощутил, как его сердце стало биться быстрее.

— Приведи её ко мне после пира, — тихо приказал он советнику. — Хочу узнать, что за тайны скрываются за её танцем.

Советник склонился в поклоне, и царь снова откинулся на свой трон, продолжая смотреть на танцовщицу, которая всё больше увлекала его в свои ритмы, словно заманивая в неведомые ему дали.

Пир в царских покоях продолжался, и радости не было конца. Вино лилось рекой, наполняя кубки неутомимых гостей, столы ломились от яств: жареные лебеди, сочные окорока, пироги с медом и ягодами — всего было в избытке. Царь Гвидон с улыбкой поглядывал на своих гостей, слушая веселые песни и тосты, которые разносились по залу. Стены великого терема, украшенные расписными узорами, отливали золотом в свете множества факелов и свечей.

Музыканты играли всё громче, ударяя в барабаны и водя пальцами по струнам гуслей, подхватывая общую атмосферу беззаботного веселья. Звон смеха и стук кубков сливались в единый мелодичный гул, а танцы становились всё более безудержными. Гвидон, не спеша, потягивал вино из кубка, наслаждаясь каждым мгновением. Он казался совершенно погружённым в этот мир праздника и довольства, где ничто не могло потревожить его покой.

Танцовщицы, как бабочки, порхали по залу, лаская взоры гостей. Их движения плавно перетекали из одного в другое, создавая бесконечный хоровод красоты и грации. Восточная Жар-птица снова оказалась в центре внимания Гвидона. Её движения всё так же были полны тайны и неведомой силы, и каждый раз, когда она приближалась к царю, его сердце начинало биться быстрее.

— В жизни моей, — думал Гвидон, поглядывая на танцовщицу. — Нет ни бед, ни войн, ни страха. Остров Буян — это мой рай, и здесь мне ничто не угрожает.

И всё же, где-то глубоко внутри, мелькала тень беспокойства, напоминая о недавних новостях. Но царь отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, вновь погружаясь в радости пира.

Глава 26. Антарес

Река, что по камням течёт, звук свой особый имеет:

так и человек, что испытан в беде, мудрость свою обретает.

Мне не спалось. Я бросила взгляд на Берендея, который даже во сне выглядел собранным и готовым противостоять врагам. Но вот на душе было тревожно.

Я металась в своей постели, не находя покоя. Темная ночь окутала острог, и лишь мерцающие огоньки факелов на башнях напоминали о том, что здесь царил порядок и была поставлена охрана. Бросив взгляд на спящего рядом Берендея, я удивилась его спокойствию. Даже во сне он выглядел как воин, всегда готовый сразиться с врагом. Но что-то не давало мне покоя.

Неведомая тревога завладела моими мыслями, будто темное облако наползало на мое сознание. Острог казался безопасным, но внутри меня росло ощущение, что беда совсем близко. Часовые сменились, а я, глядя в темное окно, задумалась о прошлом. Как же часто моя жизнь обрывалась из-за Кощея или Луки! Теперь я оказалась в этом остроге, защищенном стенами и смелыми женщинами, но страх перед тем, что история может повториться, не отпускал меня.

Лука... Он теперь казался мне другим человеком. Вряд ли это был тот же человек, который когда-то помог уничтожить меня. Я не понимала, кто он теперь для меня: враг или союзник? Почему он решил жениться на мне? Что за странная игра развернулась вокруг моей жизни? Но меня успокаивало лишь то, что враг находился под моим контролем — так близко, что я могла его видеть и чувствовать.

Я прикрыла глаза, надеясь, что беспокойство рассеется, но внезапно передо мной возникло видение: темное войско Кощея Бессмертного приближалось к острогу. Его ряды чернели, словно тени, подступавшие к стенам. Видение было настолько явным, что, когда оно исчезло, я тут же вскочила на ноги, осознавая, что время на исходе.

Не теряя ни секунды, я бросилась к Настасье. Нужно было будить её и всех остальных. Войско Кощея было близко — мы должны быть готовы встретить врага.

Острог ожил словно единое живое существо. Словно пробудившийся от глубокого сна, он мгновенно наполнился жизнью и движением. Женщины, только что спавшие или занятые обычными делами, теперь бегали слаженно и организованно, как будто каждый знал своё место и задачу. Огонь тревоги и решимости горел в их глазах.

На кухнях начали кипятить воду, готовя горячие котлы для защиты стен. Молодые девы, под чутким руководством старших, собирали стрелы и копья, натягивали тетивы луков, проверяли крепость щитов и точили лезвия мечей. У катапульт собрались мастерицы, знающие свое дело: натягивали канаты, готовили тяжёлые камни и огненные ядра, которые могли бы обрушить гнев на войско врага.