До тошноты консервативными казались устоявшиеся взгляды и непоколебимые правила в андаруни и во всём фамильном особняке мужа.
И это - по меркам Тегерана, а не какого-нибудь глухого далёкого села, где даже во двор нельзя выйти без хиджаба, не пользуются за едой приборами, готовят долго на очаге, который каждый раз надо разжигать, ждать, чтобы не только сварить, но и испечь...
- Не смей больше подавать мне купленные лепешки! Аллах видит, я не позволю их выбросить. Пусть прислуга заберет в качестве премии бартером. Но мой рот не прикоснется к хлебу и выпечке, тесто в которые замесил неизвестно кто. Грязными или не очень руками! - разорался Говад однажды, когда она, простудившись, еле встав с температурой и слабостью в теле, попросила помощника по дому купить в пекарне готовые изделия к столу.
Шахла лишь кивала, соглашаясь.
Попробуй только не успеть выполнить порученное. Наказание неизбежными побоями настигнет и разворотит душу. Всё перечисленное, прибавленные картинки её детства и юности нет-нет да и всплывали в памяти, не позволяя вырываться на волю возмущению настоящим порядком жизни. Пусть и с неким улучшением быта, но не с обретением женского счастья.
Еще и поэтому ее шокировали и удивили первые присланные на тайный от мужа электронный адрес видеосвидетельства другой - совершенно открытой и свободной для любящих друг друга мужчины и его избранницы жизни. С совместными, а не разделенными по комнатам в частях бируни* и андаруни завтраками, обедами, ужинами, посиделками в кругу семьи и страстными подробностями в обще спальне!...
Она замирала, несколько раз возвращаясь в начало аудиозаписи, то на понятном ей фарси, то на английском:"Михаэля, ты моя печень, ты - моя жизнь! Я тебя люблю! Каждую клеточку твоего прекрасного тела, моя луноликая богиня!
- Почему печень? - спрашивала дурёха-иностранка, чужая и никчемная, пусть и с очень смазливым лицом, с непривычными по цвету пшеничными длинными локонами. - Можно взять желудок, легкие, шею или почки с селезенкой? Спасибо, хоть не мочевой пузырь! Так почему печень?
- Я с детства это слышал постоянно. Наш работник в особняке отца Фарханг - курд, часто так говорил своей жене, их дочерям и сыновьям. Эти люди дружной семьей жили в отдельном бунгало с северной стороны сада. Он и его жена между собой шутили, конечно. Но фраза закрепилась в нашем кругу..."
- Ненавижу. - прошептала тогда Шахла, в бессчетный раз прослушав аудиозапись...
Утро выходного дня для сорокашестилетней женщины началось на полчаса позже, чем в обычные дни - в 5:00.
Недавно сменившая их прошлую помощницу по дому, из-за постоянных болезней и лечения в клинике, младшая дочь кухарки - Арзу в это время уже хлопотала у плиты в ожидании хозяйки. Пританцовывала, слушая ритм музыки из наушников, крутя в свободных домашних брюках задницей, пусть и прикрытой поверх штанов тонкой вязаной туникой.
Шахла нервничала уже на подходе к пахнущей выпечкой кухне.
Пигалице, получавшей в последнее время слишком много похвалы от Говада, удавались разного вида лепешки и хлеб. Да, и другая стряпня тоже.
"Небось мать науськала, поделившись своими секретами, проверенными годами рецептами." - скрипя зубами констатировала ханум талант прислуги.
Ей не нравилась слишком уверенная и бурливая для неопытной в жизни восемнадцатилетней выскочки деятельность. Пусть даже и наученная матерью вкусно готовить, чисто убирать покои вместе с другим персоналом, девушка была хуже Гульшан.
Причина крылась в ее внешности. Арзу раздражала слишком яркой красотой, очень притягательной для мужского взгляда фигурой с упругими выпуклостями, крутыми изгибами при тонкой осиной талии и с огромными миндалевидными голубыми глазами. Пусть и не редкими для иранцев, но слишком обворожительного оттенка.
У ханум не раз проскальзывали сравнения: "Как "фирузэ*" — "камень счастья" или еще того хуже: "пируз" — "одерживающий победу". Я буду не я, если дам этой кухарке, одержав победу, просочиться в спальню мужа, став его третьей женой!"
(*Речь о бирюзе).
Сальные взгляды мужа на молоденькую прислугу Шахла заметила сразу.
Так он смотрел и на нее, когда-то совсем неопытную девочку, пока не состоялась помолвка и позже - их свадьба.
Первый год его интересовало ее тело, но спал он обычно отдельно. Второй год жизни Говад стал напрягаться из-за отсутствия детей от второй жены. Но его мать, слава Всевышнему, успокаивала, утверждая, что времени у Шахлы достаточно, да и три сына с его первой женой требуют внимания отца...
Теперь Говаду далеко за шестьдесят, совместной супружеской постели у них давно не было и женщина, думавшая, что муж угомонился, выходила из себя при мысли: он соблазнится и возьмет в дом эту смазливую Арзу - молодой и любимой женой!
Ревность, остервенелая и распаляемая ежеминутным раздражением видеть это смазливое и уверенное в себе отродье их многолетней и безотказной помощницы Гульшан в своем доме, бесило хозяйку. Любви в сердце Шахлы к мужу давно не осталось, но и мириться с перспективой вхождения в их особняк нимфетки она не собиралась.
Зависть вскипала, а боязнь оказаться на вторых ролях, в которой она даже себе опасалась признаться, портила настроение.
Девушка поприветствовала хозяйку, показав разложенные ею на блюдах нарезки сыра непременными кубиками вряд, свежих томатов, огурцов, перцев. Тут же ловко отставила дымящийся вскипевший чайник - для заварки разного вида чая, для сыновей аги и попозже - для ханум.
Заметив недовольную гримасу Шахлы-джан, уже не так радостно сообщила, что в мультиварке - хаши*.
- Скоро поспеет! Осталось лишь двадцать минут до готовности.
- Где свежая мята? Почему стебли лука не вытерла после мытья? Блюдо в брызгах! - придралась ханум к виду зелени. Кинза дохлая. - Забыла, что господин сердится, если найдет завядший листок? И взбитых сливок мало. Добавь. - Пойду сервировать.
Шахла, усвоив гнев мужа по любому поводу, всегда сама накрывала свежую ткань софре, строго соблюдая расстановку основных блюд в центре и второстепенных - по краям.
Иногда ей приходилось доносить недостающее, двигаясь на цыпках, чтобы не помешать Говаду и двум его сыновьям-подросткам от первой жены произносить перед трапезой молитву «Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим» (во имя Аллаха. Милостивого. Милосердного).
И сегодня, уже во время завтрака Говада и ее пасынков, разрешив Арзу подать на границу женской половины с мужской поднос с чаем, женщина, забирая его из рук девушки, застыла и чуть не расплескала горячий напиток на служанку и на саму себя.
- В чем дело, Шахла? - неохотно отвлекшись от созерцания проступающих под туникой аппетитных и достаточно объемных холмов молоденькой кухарки, спросил ага, а потом опустил глаза на ее бедра, мечтая раздвинуть их убедиться, что эта штучка может оживить его будни.
Жениться снова и раскошеливаться он не собирался. Проблемой оставалась заболевшая онкологией мать девушки.
"Пока жива, подожду. А нет, так потороплю процесс". - пропустил он в голове мысль и, не сдержавшись, облизнулся на девичьи прелести.
Его жена, расставляя прозрачные стеклянные стаканчики с дымящимся ароматным чаем, делала вид, что все в порядке. Сама же превратилась в один сплошной слух.
В утренних новостях, касающихся событий в стране, как раз передавали репортаж о сорванном праздновании бракосочетания известного владельца сети отелей и общественного деятеля, "вклады которого в экономику государства, приносят значительную пользу Ирану и его народу..."
Выслушав пафосные фразы репортера, Шахла не удержалась и оглянулась на огромный, на всю стену экран домашнего кинотеатра, купленного мужем только для просмотра в бируни.
В женской части особняка не предусматривалось телевизора, чтобы обслуга и ханум в их числе не отвлекались от непрекращающихся даже в выходные дни домашней работы и забот о хозяине - аге Говаде.
