— Но холодно! Посмотрите вот эти, они будто бы и не обувь, так… — она протянула мягчайшие с виду сапоги.

— Красивые очень. Я не ношу, — повторила я.

Мия не стала настаивать, видимо, поняла, что бесполезно. Странная и странная, лучше не связываться.

Крин все никак не мог закончить с примеркой. Я села, любуясь. Ему все шло, и после возни Юру — еще больше.

«Красавец такой. Помню, первый раз его увидела, а он такой красивый и такой мрачный, я испугалась даже. А сейчас здоровый стал, так повеселел, сразу такой милый, когда не беспокоится обо мне.

Я так хочу, чтобы он не беспокоился, но вечно как ляпну что-нибудь не то… я могу молчать, но ведь он спрашивает. Обманывать не хочется… Может, сказать ему, чтобы не лез? Что мне нормально, а если будет ненормально — я скажу. Мне так было бы сильно легче, я не успеваю с одним разобраться, как он снова говорит, что еще где-то что-то не так, хотя меня это и не особенно беспокоило.

Ах, а если обидится?..»

Наконец, Крина отпустили, он наблагодарил, наобнимался, потрепал Юру, будто ребенка, по щечкам и милым косичкам, блестящим и рыжим, как у Гая.

Отлегло немного.

Мы вышли, и кипящая кровь взбодрила, обрадовала, захотелось что-то делать. И мы пошли по столице, разглядывая огни, лавочки, дома…

— На природу хочу, — сказал Крин и вывел из города в мрачный и величественный лес огромных иглодревов. Вкусно пахло, стволы тянулись ввысь…

— Нет, куда-нибудь не сюда… Так, там дальше поля, а с другой стороны болота. О, там наверняка живописно сейчас со свежим снегом… Слушай, Ни, там будет сюрприз. Так надо, правда, но сказать не могу, нельзя пока. Ты же мне доверяешь, правда?

— Конечно.

Я покрыла ноги Изоляцией потолще, чтобы не изранить веточками.

Вечнозеленый лес сменился спящим и светлым, с повисшими голыми ветвями белостволок.

— О! — Крин вывел на какую-то укромную полянку, над которой белостволки смыкались так, что на ней почти не было снега. — Ни, это место даже лучше, чем я представлял. Сейчас расставимся, стели, накрывай.

Крин достал мольберт, я подстелила одеяло, огонь в сосуде достала, чайник…

Ирри подошла ко мне снова, осмотрела как-то уж очень внимательно, в глаза заглянула.

— Нормально, будет жить, — сказала Ирри Крину. — Видел, да? Попроще, не как обычно. То, что ты ждешь, позже придет, пока приказываешь. Девы послушные все, будет делать. Наблюдаешь, выстраиваешь картину для себя и для нее. Втягивается нормально. Если грустит — повторяешь.

Ирри потрепала меня по щеке и протянула какие-то ягоды.

— Хорошая девочка. Держи.

Она поднесла ягоды к моему рту, явно предлагая поесть с руки. Без злого умысла, от всей души… Я смутилась, но поела. Вкусные были, сладкие такие и кислые немного, и чуть с горчинкой…

— Видишь, все тесты хорошие. Просто дрессировкой кто-то не занимался, а потом удивился, — сказала Ирри.

«Я же не зверушка», — удивилась я.

Ирри говорила от всей души, и ягоды никак не заканчивались, и вкус такой интересный был, отвлекал…

Я почувствовала взгляд Крина. Он тоже поспешно протянул ягоды, кажется, чувствуя неловкость.

— Хочешь с моей руки поесть, Ни?

Я растерялась, опустила голову.

— Не так. Что ты ее грузишь? Четко и ясно. Молодец, хорошая, на, держи — и она ест. Спрашиваешь — начинает думать, устает, грустит, хуже втягивается.

— Да я поем, я смутилась, что вы меня так, ну… — утешила я и взяла губами ягоды с руки Крина.

И он вдруг посмотрел с такой радостью, а когда доела — заобнимал.

— Хорошая, хорошая, Ни.

Я не поняла, почему то, что я поела с рук, так обрадовало Крина, но была рада, обняла его, погладила. Хотелось порадовать еще.

— У тебя еще есть такие?

— Конечно, Ни. Пойдем, я дам тебе еще. Спасибо, Ирри, что посмотрела. Я боялся навредить, мало ли…

— Хорошая полукровка. Тесты в норме. Селекционные качества сохранены, — похвалила Ирри снова как-то по-доброму, ободряюще.

«Со мной все в порядке, — обрадовалась я, сжимая руку Крина, свое главное сокровище. — Крин больше не будет беспокоиться».

Крин энергией сложил одеяло и все, что на нем было, в эльфийский мешок, приобнял меня.

— Пойдем за ягодами, Ни.

И мы пошли. Вышли в земли Нира, под землю спустились в прекраснейшие эльфийские ходы с мозаикой на стенах.

— Прости, Ни, — сказал Крин. — Ты не обиделась?

— На что?

— Ну, что Ирри тебя показал. Я беспокоился, а она все-таки разбирается в лесных девах, их род заповедники держит. Тесты специфичные, но говорить, что это проверка заранее нельзя.

— Мне приятно, что ты позаботился обо мне. И я рада, что ты теперь будешь спокоен, — я прильнула, заглянула ему в глаза.

— Ой, тебе так не холодно? — спохватился Крин и посмотрел на меня.

— Ой… не холодно, но неловко как-то... Я что-то тоже растерялась…

Я материализовала на себе траурное одеяние. Оно показалось неуместным, лишним. Я была лесной девой, с которой все в порядке, специалист подтвердил. А лесным девам одежда не нужна.

«Но я ведь не из заповедника. Хотя разве мне это мешает отказаться от одежды? Карн говорил, для дев это нормально и даже так положено. От обуви отказаться могу, а от одежды нет? И тем более в Дире, где все так ходят… Но все равно стыдно как-то. Пока поношу».

Мы шли, и Крин приобнимал с восторгом, а я его, и все картинки разглядывала на стенах. Красивые…

Увидела вдруг сцену свадьбы Эрва и Арны, где он опускал ей на голову обруч, а вокруг уже набралось голых обитателей леса, посматривающих полными предвкушения глазами на пару.

«Ой, я что-то совсем забылась. Дева-не дева, мне надо носить одежду, если не хочу навлечь на себя беду. Не хочу, чтобы на меня смотрели такими глазами, как на Эрва с Арной. Тем более что могут не только посмотреть».

— Красиво здесь, — сказал Крин.

— Угу.

— Может, тоже вложить сюда что-нибудь, — задумался Крин. — Надо бы. Сейчас для Ирри закончу и набросаю.

Он ускорил вдруг шаг — видимо, крепко задумался. Я побежала, чтобы не отстать.

«Так мило увлекается».

К дому я прибежала уже вся запыхавшаяся, в мыле. Крин повесил теплое на крючок и сразу же расставил мольберт. Запахло краской.

— О, Ни, можешь еще попозировать? — попросил Крин.

Я стянула балахон, посмотрела на портрет и смущенно отвернулась.

— Давай, как там делала с Ирри, помнишь?

Я кивнула, села на лежанке, погладила себя. Стало стыдно ужасно.

— Да, вот так еще. И сожми… Хорошо, — подсказал Крин. — Посмотри в глаза-то.

Я посмотрела.

— И продолжай, — подбодрил Крин. — Мне так очень нравится.

Я смутилась, но отвернуться не посмела. Крин подсказывал что-то, я делала. Было и неловко, и приятно, но интерес в глазах Крина и его игривый голос был приятнее всего. Хотелось уже не позировать, а продолжения.

— Во, теперь встань, как здесь, — попросил Крин.

И я встала.

— Отлично, так… — кисти замелькали, удерживаемые и рукой, и энергией.

Глаза Крина горели, и хотелось бы посмотреть не только в них, но вроде бы в глаза велели, и я читала интерес и предвкушение с лица.

— Во. Завтра подсохнет и доработаю.

Я подошла, заглянула. На картине Ирри с грацией уверенной в себе и своих желаниях старшей приобнимала смущенную, полную невыраженного желания меня, и мы смотрели мутным взглядом, тянулись, будто хотели забрать у Крина кисти и продолжить.

«Да так и было!»

Крин поцеловал, повалил, покрыл всю поцелуями, и я, перегретая желанием, потянула с него одежду, прильнула, и мы снова слились в средстве от грусти, рекомендованном заводчицей лесных дев.

Дни летели незаметно и очень легко. Комната пропахла краской, Крин старательно выписывал сцену гибели Арны, и перерисовывал ее в какой-то очередной бесконечный раз.

Я валялась на лежанке и любовалась им — такой увлеченный, такой милый. Весь в краске. И комната в краске. И я в краске. Все в краске, но это неважно.