И от этого хотелось вернуться к нему сильнее, чем если бы он держал меня за руку.

— Теперь я не знаю, — сказала я.

Аста долго молчала.

Потом спросила:

— Там у тебя кто-то есть?

— Мама.

Слово вышло почти детским.

— Она ждёт?

Я закрыла глаза.

Мамин голос всё ещё звучал в белом свете.

“Варя, перезвони мне”.

— Да.

— Тогда почему ты плачешь так, будто тебя не ждут?

Я посмотрела на неё.

Аста была совсем юной. Девушка, которую здесь продавали бы, передавали, заставляли молчать. И всё же она смотрела на меня так прямо, будто понимала свободу лучше всех.

— Потому что здесь тоже ждут, — сказала я.

Она не улыбнулась.

Только кивнула.

— Тогда это больно.

— Очень.

— Ты уйдёшь сейчас?

Я посмотрела на свет.

Он не исчезал.

Но и не тянул.

Не хватал.

Не требовал.

Просто был.

Дверь.

Не петля.

Не приказ.

Возможность.

Я вдруг поняла, что именно это и было самым страшным.

Раньше я не выбирала. Меня бросило. Связало. Оставило. Назвало. Осудило. Использовало.

Теперь впервые никто не толкал.

Даже мир.

— Нет, — сказала я.

Аста вдохнула резко.

— Нет?

— Не сейчас.

Свет дрогнул.

Не погас.

Просто стал тише.

Как будто услышал.

Я осторожно достала пластину. Красная нить больше не светилась, но под пальцами оставалась тёплой.

— Дверь закроется? — спросила Аста.

— Не знаю.

— Ты не боишься?

Я рассмеялась.

— До ужаса.

— Тогда почему?

Я посмотрела на Волчий дом.

— Потому что у меня там раненые.

Аста фыркнула сквозь слёзы.

— Это худшая причина остаться в мире.

— Зато честная.

— А настоящая?

Я сжала пластину.

Настоящая стояла у Камня утром и говорила: свободна.

Настоящая спала у стены с деревянным ножом.

Настоящая носила воду, спорила, ворчала, считала зерно, шила пса, резала ткань, держала дом, который когда-то бросал в меня камни.

— Потому что я хочу сама решить, когда уйти, — сказала я. — Не в страхе. Не от воды. Не от боли. Не потому, что здесь плохо. А когда пойму, что выбираю не побег.

Аста смотрела на меня долго.

Потом кивнула.

— Это сложно.

— Очень.

— Свобода утомительная.

— Наконец-то кто-то сказал правду.

Сколль тихо толкнул меня носом в бок.

— Идём? — спросила Аста.

Я ещё раз посмотрела на щель под камнем.

Белого света уже не было.

Только снег.

Старая земля.

Курган женщины, которую боялись и помнили.

— Идём.

Мы повернули обратно.

На половине тропы я увидела Эйрика.

Он стоял у камня, не поднимаясь выше. Как будто сам провёл для себя границу и не перешёл.

В руках — плащ.

Не меч.

Плащ.

— Ты давно здесь? — спросила я.

— Достаточно.

— Слышал?

— Не всё.

— Но главное?

Он посмотрел на меня.

— Ты можешь уйти.

Я кивнула.

Слова застряли в горле.

— Да.

Он не подошёл.

Не взял за руку.

Не сказал “останься”.

Просто стоял на снегу, и от этого было хуже, чем от любого приказа.

— И не ушла, — сказал он.

— Не сейчас.

Он закрыл глаза.

Не от радости.

От облегчения, которое было почти болью.

— Это не обещание? — спросил он.

Я улыбнулась слабо.

— Нет.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Обещания, данные из жалости или усталости, плохо держатся.

— Вы стали подозрительно разумным.

— Не привыкай.

— Уже привыкла к этой фразе.

Он протянул плащ.

— Ты замёрзла.

Я посмотрела на него.

— Это забота или попытка укутать свободную женщину без согласия?

Он остановил руку.

— Можно?

Я шагнула ближе сама.

— Можно.

Он накинул плащ мне на плечи.

Осторожно.

Так, будто теперь любое прикосновение должно было помнить утренний тинг.

Мы пошли к дому рядом.

Аста впереди, со Сколлем, который хромал гордо и всем видом показывал, что именно он отвечает за безопасность всей этой нелепой процессии.

Некоторое время мы молчали.

Потом Эйрик сказал:

— Я хочу, чтобы ты осталась.

Я остановилась.

Он тоже.

— Ты сказал, что не будешь просить.

— Я не прошу. Я говорю правду.

Сердце ударило больно.

— А если я однажды уйду?

Он смотрел на дом.

Не на меня.

Наверное, так было легче сказать честно.

— Буду ждать, что ты выбрала это не из страха.

— И всё?

— Нет.

— А что ещё?

Он повернулся ко мне.

— Буду злиться на мир. На богов. На камни. На себя. Возможно, на тебя. Но не удержу.

Я выдохнула.

Почему-то именно это было ближе к любви, чем любые клятвы.

— Я тоже хочу остаться, — сказала я.

Он замер.

— Сейчас, — добавила я. — Сегодня. До завтра. До тех пор, пока сама не пойму иначе.

— Этого достаточно.

— Вам?

— Мне придётся научиться.

Я почти рассмеялась.

Потом внизу, у Волчьего дома, открылась дверь.

На пороге стоял Хальвдан.

В шерстяном плаще, босой.

Конечно босой.

Рядом Руна махала руками, явно пытаясь объяснить ему, что все взрослые сейчас умрут от его упрямства.

— Я его убью, — сказала я.

Эйрик посмотрел вниз.

— Он наследник.

— Он пациент.

— Тогда убьёшь ты.

— Справедливо.

Хальвдан увидел нас и поднял руку.

Не закричал.

Просто поднял.

Я подняла руку в ответ.

И вдруг поняла, что плачу снова.

Тихо.

Без боли.

Или с болью, но другой.

Север наконец отпустил меня.

Не водой.

Не судом.

Не милостью ярла.

А дверью, которая открылась и не стала тянуть.

И именно в этот миг я поняла, что больше не знаю, куда возвращаться.

Потому что один дом звал меня голосом матери из белого света.

А другой стоял внизу, дымил очагом, ругался, кашлял, держался на перевязках и упрямстве — и ждал меня по имени.

Я сжала ключи в одной руке.

Костяную пластину — в другой.

И пошла вниз.

К зимнему солнцевороту Волчий дом научился говорить тише.

Не потому что стало спокойно.

Просто после такой ночи люди начинали понимать цену громких слов.

Хравна держали в холодной пристройке.

Той самой, где когда-то держали меня.

Я узнала об этом не сразу. Сначала Гудрун сказала, что “старому ворону выделили место без очага”. Потом Аста, не выдержав, прошептала:

— Его посадили туда, где была ты.

Я хотела почувствовать торжество.

Не получилось.

Было только странное, тяжёлое удовлетворение. Как после вскрытия гнойной раны: плохо пахнет, больно, неприятно, но иначе человек умер бы.

Орма держали отдельно, у кузницы, под присмотром Коля и двух воинов.

— Почему у кузницы? — спросила я.

Коль пожал плечами.

— Там железа много.

— Для устрашения?

— Для удобства.

Я решила не уточнять.

Суд должен был пройти, когда раненые смогут стоять, а мёртвых похоронят как следует. Эйрик не хотел быстрой расправы. Не теперь. Не после слов Рагнхильд. Не после смерти Асгейра. Правда, добытая кровью, не должна была снова стать просто местью.

Дом чинили.

Сначала стены. Потом склад. Потом доверие.

Последнее шло хуже всего.

У склада теперь всегда стояла Гудрун. Не физически — она не могла стоять там весь день, хотя, кажется, очень хотела. Но даже когда её не было, люди оглядывались на дверь, будто слышали её голос:

“Не тащи мокрое зерно к сухому, идиот”.

Зерна осталось меньше, чем нужно. Но Хакон сдержал слово. Его люди перенесли мешки с кораблей, и Гудрун принимала каждый так, будто взвешивала не зерно, а чужую честность.

Ингрид осталась.

Не как невеста.