Люди смотрели.

Я чувствовала их взгляды спиной.

Каждое его слово попадало в настоящий страх. Не выдуманный. Настоящий. Матерям было страшно не трогать детей. Страшно поить по каплям, когда хочется залить сразу. Страшно кипятить воду, когда ребёнок горит. Страшно верить женщине, которая сама призналась, что не всегда спасает.

Я повернулась.

— Да, — сказала я. — Решаю. Потому что если сейчас все будут хватать одни чаши, пить из одного ведра и таскать больных к здоровым, завтра здесь будет вдвое больше детей.

— Слышите? — Хравн поднял руки. — Она уже говорит, что завтра болезнь вырастет. Не предупреждает. Обещает.

Олав вскочил.

— Замолчите оба!

В кладовой стало тихо.

Он стоял над сыном, огромный, рыжий, с лицом, которое будто за ночь высохло.

— Если богам нужен мой мальчик, пусть сами придут за ним. А ты, лекарка… — Он повернулся ко мне. — Ты делай. Что умеешь. Если врёшь — я сам поведу тебя к воде.

— Договорились, — сказала я.

Хравн улыбнулся.

Потому что даже это ему было выгодно.

Мальчик Олава умер перед рассветом.

Тихо.

Слишком тихо.

Я держала его. По каплям. По вдохам. До последнего. Он не кричал. Не сопротивлялся. Просто в какой-то миг грудь перестала подниматься.

Мать завыла.

Олав не издал ни звука.

Только опустился на колени рядом с лавкой и положил большую руку на волосы сына.

Я сидела рядом.

Пальцы не разжимались.

Руна за полкой плакала беззвучно. Аста стояла белая, как снег за дверью. Тора закрыла мальчику глаза. Гудрун отвернулась к стене, но ключи на её поясе дрожали.

— Я не смогла, — сказала я.

Никто не ответил.

И хорошо.

Потому что любые слова были бы ложью.

К утру остальные дети ещё дышали.

Пятеро стали чуть лучше. У Хельги губы порозовели, она даже попросила воды сама. Младенец снова взял грудь. Две сестры спали, мокрые, слабые, но живые.

Пятеро живых.

Один мёртвый.

Снова этот счёт.

Я вышла из кладовой, чтобы умыться, и увидела Ингрид.

Она стояла у стены с чашей чистой воды. Не вмешивалась. Не командовала. Просто смотрела на дом, где женщины сидели на полу, где дети стонали во сне, где Хравн уже шептался с мужчинами у двери.

— Теперь мой отец скажет, что это знак, — сказала она тихо.

— Конечно скажет.

— Хравн скажет, что это ты.

— Уже сказал.

Она посмотрела на меня.

— А ты?

— А я скажу, что это вода. Или молоко. Или грязные руки. И что если они послушают Хравна, дети продолжат умирать.

— Люди не любят, когда у смерти нет лица.

— Знаю.

— Сегодня лицом будешь ты.

Я кивнула.

Сил злиться не было.

В этот момент за дверью раздался гул.

Не один голос.

Много.

Гудрун вышла из кладовой и резко остановилась.

Снаружи кто-то бросил первый камень.

Он ударил в дверь лечебной кладовой глухо, тяжело.

Потом второй.

Руна вскрикнула внутри.

Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.

С улицы донеслось:

— Ведьма принесла мор!

Олав не кричал.

Я узнала голос другого мужчины.

Того, кто часто сидел рядом с Асгейром.

И тут поняла, почему смерть именно этого мальчика станет оружием.

Не потому что ребёнок умер.

А потому что взрослые уже знали, куда направить горе.

Третий камень ударил в дверь.

Сильнее.

Доски дрогнули.

Ингрид поставила чашу на пол.

— Теперь, Вара, — сказала она, не глядя на меня, — весь дом увидит, кто решит защищать тебя при свете дня.

А за дверью толпа начала скандировать моё чужое имя:

— Лив! Лив! Лив!

Как будто мёртвая девушка наконец вернулась.

Чтобы вместе со мной снова идти к воде.

Первый камень ударил в дверь так, будто кто-то кулаком стукнул мне прямо в грудь.

Второй — ниже.

Третий заставил Руну вскрикнуть.

Она стояла у полки с чашами, маленькая, перепачканная сажей, с мокрыми от слёз глазами. В руках всё ещё держала чистую ткань, будто тканью можно было защититься от толпы.

Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.

— Не стой там!

— Они сломают? — прошептала Руна.

Я посмотрела на доски.

Дверь была крепкой. Коль делал железные петли хорошо. Но за дверью были не просто люди. За дверью был страх, горе и чужая рука, которая умело показывала, куда бросать.

— Не сломают, — сказала я.

Сама не знала, правда ли.

Снаружи кричали:

— Лив! Лив! Лив!

Не Вара.

Лив.

Мёртвая девушка снова стала удобнее живой.

Варвара могла мыть руки, спорить, поить детей по каплям, спасать рожениц и воинов. Лив была ведьмой. Лив была виноватой. Лив можно было утопить, и тогда всем станет понятнее, почему умер ребёнок.

Руна всхлипнула.

— Они думают, ты убила мальчика?

Я посмотрела на неё.

Тринадцать лет. Руки в саже. Глаза взрослые от страха, но всё ещё детские там, где смерть требует ответа.

— Да.

— Но ты держала его до конца.

— Толпа не видела конца. Она видит только могилу.

Новый камень ударил в стену рядом с дверью. С полки упала пустая деревянная чаша и покатилась по полу.

Аста вздрогнула.

— Надо позвать ярла.

— Уже услышал, — сказала Гудрун.

Она стояла у входа в кладовую, между нами и дверью, ведущей в большой дом. Лицо у неё было серое от усталости, но глаза — жёсткие. В одной руке связка ключей, в другой короткий нож. Не для боя, скорее для уверенности. Хотя с Гудрун я бы не стала проверять.

— Где Хальвдан? — спросила я.

— С Торой. И двумя женщинами. Ему велено не выходить.

— Он послушает?

— Нет. Поэтому у двери стоит Бьёрн.

Ну хоть что-то.

Снаружи крик стал громче:

— Ведьму к воде!

У меня спина покрылась холодом.

Тело помнило бухту.

Не память Лив — моя. Холодные камни под ногами, руки за спиной, лица людей, которые уже решили, что смерть женщины будет выглядеть как порядок.

Я шагнула к двери.

Гудрун встала передо мной.

— Нет.

— Я должна сказать им.

— Что?

— Что это болезнь. Что надо кипятить воду. Что умер не потому, что я…

— Они не слушают разум, когда у них мёртвый ребёнок.

— Если я буду молчать, Хравн расскажет за меня.

— Он уже рассказывает.

Она кивнула на узкую щель между досками.

Я подошла ближе, но Гудрун тут же схватила меня за рукав.

— Не к двери.

— Я только послушаю.

— Не к двери, сказала.

Голос у неё был такой, что я остановилась.

Снаружи звучал Хравн.

Не кричал.

Конечно, нет.

Крик — для толпы. Хравну он был не нужен. Его голос шёл ровно, мягко, почти печально, и именно поэтому люди ловили каждое слово.

— Один ребёнок уже ушёл к мёртвым. Сколько ещё вы отдадите женщине, которая говорит, что знает больше богов?

Толпа загудела.

— Она разделила матерей и детей, — продолжил Хравн. — Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.

Я сжала кулаки.

Так точно.

Он говорил правду — и выворачивал её до лжи.

Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.

Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.

— Откройте! — крикнул кто-то. — Пусть выйдет!

— Пусть вода решит!

Аста побледнела.

— Они правда могут?

— Могут, — сказала Гудрун.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я повернулась к ней.

— Вы не утешаете.

— Утешать буду после того, как выживем.

Руна вдруг сказала:

— Я скажу отцу.

— Нет, — резко сказала я.

— Он придёт.

— Если ты выйдешь, тебя затопчут.