— Нельзя. Жар надо выгнать потом.

— Вы его перегрели.

— Что?

— Он горит. Ему нечем дышать. Уберите меха.

— Она хочет остудить кровь, — тихо сказал Хравн. — Так забирают жизнь.

Я резко повернулась к нему.

— Жизнь сейчас забирает вот это.

Я ткнула пальцем вверх, в дым.

Потом показала на меха.

— И это.

Старая женщина побледнела от злости.

— Девка, я принимала детей до того, как твоя мать узнала мужскую постель.

— Отлично. Значит, руки у вас есть. Поможете.

Она будто подавилась воздухом.

Эйрик шагнул ближе.

— Что нужно?

Слава богу. Хоть кто-то способен задавать полезные вопросы.

— Чистая вода. Не из чаши, из которой все пьют. Отдельная. Лучше кипячёная.

На меня уставились так, будто я попросила крови единорога.

— Кипячёная? — переспросила старая.

— Вода. На огонь. Потом остудить. Быстро.

Никто не двинулся.

Я подняла голос:

— Вода! Ткань! Чистая, насколько у вас тут вообще бывает чистая. Убрать меха. Поднять его чуть выше, не класть ровно. И откройте вход или дыру в крыше, пусть дым уходит.

— Холод войдёт в дом, — сказала какая-то женщина.

— Лучше холод, чем смерть.

Хравн сделал шаг ко мне.

— Ты говоришь так, будто смерть слушается твоих приказов.

Я не посмотрела на него. Я смотрела на мальчика.

— Нет. Но иногда она опаздывает, если ей мешать.

Эйрик резко повернулся к женщинам у очага.

— Воду.

Они вздрогнули и бросились выполнять.

— Ткань, — добавил он.

Старая женщина сжала губы, но отдёрнула мех. Я помогла одной рукой, насколько могла. Под ним тело мальчика было мокрым от пота. Рубаха прилипла к груди.

Я приложила ладонь к его грудной клетке. Дыхание жёсткое, шумное. Кашель был, но слабый. Он не мог нормально откашляться.

— Как давно он болеет?

Эйрик молчал секунду.

— Третий день.

— Жар всё время?

— Сначала меньше.

— Пил?

— Давали отвар.

Я посмотрела на чашу в руках старухи.

— Сколько?

Она поджала губы.

— Столько, сколько нужно.

— Он мочился сегодня?

Тишина.

Я подняла глаза.

— Писал он сегодня? Мочился? Мокрые тряпки были?

Женщины переглянулись. Одна, помоложе, тихо сказала:

— С утра нет.

Плохо.

Очень плохо.

— Он обезвожен.

— Что это значит? — спросил Эйрик.

Я не стала искать красивых слов.

— В нём мало воды. Жар сушит. Дыхание забирает силы. Если он не будет пить, сердце не выдержит.

Эйрик посмотрел на сына.

И вот тут я увидела не ярла.

Отца.

На мгновение. Совсем короткое. Но увидела.

Потом он снова стал каменным.

— Он будет жить?

Я ненавидела этот вопрос.

Потому что люди всегда задавали его, когда хотели обещание. А медицина — даже там, в моём мире, с аппаратами, лекарствами, кислородом — не всегда давала обещания.

Здесь же у меня была одна рука, дымный дом, грязная ткань и толпа людей, готовых назвать меня ведьмой за любой вдох не в ту сторону.

— Не знаю, — сказала я честно.

Эйрик медленно повернулся ко мне.

Я добавила быстрее:

— Но если будете мешать, точно нет.

Хравн тихо засмеялся.

— Слышишь, ярл? Она уже ставит условия над жизнью твоего сына.

Эйрик не посмотрел на него.

Он смотрел только на меня.

— Если он умрёт…

— Я поняла. Меня убьют.

— Нет, — сказал он тихо.

От этого стало хуже.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела тонкий шрам у его губы.

— Если он умрёт из-за тебя, ты будешь просить воду раньше, чем мы дойдём до бухты.

По спине прошёл ледяной пот.

Я могла бы испугаться. Я и испугалась.

Но Хальвдан снова хрипнул — и страх отступил на шаг. Не исчез. Просто подвинулся, освобождая место работе.

— Угрозы не снижают температуру, ярл.

В доме стало совсем тихо.

Я взяла принесённую ткань. Она была грубая, но хотя бы без видимой грязи. Женщина поставила рядом чашу с водой.

— Это не кипячёная.

— Её только принесли, — буркнула она.

— На огонь. Другую — сюда. Сейчас будем обтирать. Не ледяной. Прохладной.

Старая женщина шагнула ближе.

— Я не позволю тебе мучить мальчика.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Как вас зовут?

Она не ответила.

— Тора, — сказал Эйрик.

— Тора, если он выживет, вы сможете ненавидеть меня сколько угодно. Сейчас держите ему голову.

Её лицо исказилось.

Я думала, она откажется.

Но Хальвдан вдруг закашлялся. Слабо, с надрывом. Его маленькое тело выгнулось, он попытался вдохнуть — и не смог нормально.

Тора побледнела.

Потом села с другой стороны и положила ладонь ему под затылок.

— Вот так, — сказала я тише. — Чуть выше. Не запрокидывать.

Эйрик стоял рядом. Я чувствовала его взгляд на каждой своей руке, на каждом движении. Будто он мог силой заставить сына жить.

Я смочила ткань и начала обтирать мальчику лицо, шею, руки. Потом осторожно приподняла его, чтобы дать воды.

— Маленькими глотками. Не заливать.

— Он не глотает, — сказала женщина у очага.

— Значит, будем ждать, пока сможет.

Хальвдан открыл глаза.

Серые. Мутные. Испуганные.

Очень похожие на отцовские, только без льда.

— Папа… — прошептал он едва слышно.

Эйрик сразу наклонился.

— Я здесь.

Мальчик попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Грудь судорожно поднялась. Потом ещё раз.

Слишком часто.

Слишком слабо.

Я отбросила ткань.

— Свет ближе! И уберите людей от него, ему нужен воздух!

Никто не пошевелился.

Я сорвалась:

— Сейчас!

Эйрик рявкнул одно короткое слово, и дом ожил. Люди отступили. Кто-то распахнул дверь. Внутрь ворвался холодный воздух, дым качнулся, огонь в очаге зашипел.

Хальвдан сделал вдох.

Потом второй.

И вдруг его дыхание оборвалось на середине.

Губы начали синеть.

Тора всхлипнула.

Эйрик застыл.

А я поняла: времени почти нет.

— Он не дышит, — сказала Тора.

И в её голосе впервые не было злости.

Только страх.

Я не ответила. Слова сейчас мешали.

Хальвдан лежал передо мной маленький, мокрый от пота, с посиневшими губами. Грудь дёргалась, будто тело ещё пыталось вспомнить, как это — вдохнуть. Люди вокруг замерли. Кто-то начал шептать молитву. Хравн поднял руку к подвескам на груди.

Нет.

Только не это.

— Свет ближе! — рявкнула я.

Никто не двинулся.

Я повернулась к Эйрику:

— Если они сейчас будут стоять и ждать богов, мальчик умрёт!

Эйрик не закричал. Даже не вздрогнул. Просто выхватил факел из руки ближайшего воина и сам поставил его так близко, что жар обжёг мне щёку.

— Что делать?

Вот теперь можно.

Я сунула пальцы Хальвдану под подбородок, осторожно приподняла голову, открыла рот. Внутри — густая слизь, следы какого-то отвара, тяжёлый кислый запах.

— Ткань!

Тора подала первую попавшуюся тряпку.

— Чистую!

— Она чистая!

— На ней жир!

Старая знахарка зло выдохнула, но сорвала с пояса кусок льна. Не идеально, но лучше. Я намотала ткань на палец и осторожно вычистила рот мальчика. Он дёрнулся. Грудь снова судорожно поднялась.

— Дыши, давай… — прошептала я. — Ну же, маленький. Давай. Не сейчас.

Эйрик стоял над нами неподвижно.

Я чувствовала его, как чувствуют нож у горла. Но смотреть на него было нельзя. Стоит посмотреть — и страх вернётся.

Я растёрла мальчику грудь, повернула его чуть набок, чтобы он не захлебнулся, снова приподняла. Хальвдан хрипнул. Потом закашлялся — слабо, жалко, но закашлялся.

И вдохнул.

Не глубоко. С болью. С ужасным свистом.

Но вдохнул.

По дому прошёл шум, будто все разом вспомнили, что тоже умеют дышать.

— Не толпиться! — сказала я. — Отойдите от него. Воздух нужен ему, не вам.