Хакон едва заметно кивнул.

Вот он.

Чистый вариант.

Без крови на руках.

Изгнание зимой.

Вежливая смерть.

Эйрик посмотрел на брата.

— И оставить детей без лекарки?

Асгейр развёл руками.

— До её прихода дети тоже жили.

— И умирали, — сказала Йорунн.

Асгейр улыбнулся ей почти ласково.

— Все умирают, Йорунн. Вопрос в том, сколько смертей дом готов терпеть ради женщины без рода.

Женщины зашептались.

Я поняла: он попал в слабое место.

Без рода.

Я могла лечить. Могла спорить. Могла спасать. Но здесь человек без рода всегда стоял на краю. Его легче толкнуть. За него некому мстить.

И тут Ингрид сделала шаг вперёд.

Не сильно.

Просто так, чтобы её увидели.

— У женщины без рода всё равно может быть долг, — сказала она.

Хакон медленно повернул к ней голову.

Ингрид не посмотрела на отца.

— Если её изгнать сейчас, кто будет отвечать за больных детей? Тора одна? Она сама признала, что методы Вары помогли. Кто будет отвечать за раненых? За Арни, который должен говорить?

Асгейр чуть склонил голову.

— Ты заступаешься за неё, Ингрид?

— Я заступаюсь за пользу, которую все видят и боятся назвать.

Вот это было неожиданно.

Даже для меня.

Хравн сразу понял, что разговор уходит.

— Польза не смывает нечистое.

— Тогда давайте говорить о нечистом, — сказал Свейн.

Старик вышел к носилкам Арни.

— Этот мальчик видел красную ткань у Хравна.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

— Бред раненого, подхваченный ведьмой.

— Я ещё не умер, — прохрипел Арни.

Все повернулись.

Он открыл глаза. Свейн наклонился к нему, но Арни попытался подняться сам. Не смог. Я тут же подбежала.

— Лежать, идиот.

— На тинге… нельзя лежать.

— Тебе можно. У тебя дырка в боку.

Кто-то снова нервно хмыкнул.

Арни с трудом повернул голову к Камню.

— Я видел… после смерти Рагнхильд… Хравн прятал красный свёрток. В доме годи. Под идолом.

Хравн смотрел на него без злости.

И это было страшно.

— Ты был мальчишкой-трэллем, — сказал он. — Боялся теней и наказания. Теперь лежишь между жизнью и смертью, а ведьма шепчет тебе свои сны.

Арни попытался сказать ещё, но закашлялся. Кровь выступила на губах.

— Хватит, — сказала я. — Ему нельзя.

— Удобно, — мягко сказал Хравн. — Свидетель говорит только до того места, где начинается проверка.

Эйрик сделал шаг к нему.

— Проверка будет.

— Да, — сказал Хравн. — И не только ящик под идолом.

Он повернулся к людям.

— Если Вара говорит, что её знание несёт жизнь, пусть боги покажут знак. Если она чиста — больные дети переживут ночь. Если она лжёт — к рассвету умрёт ещё один. Тогда даже ты, Эйрик, не сможешь прятать её за своим плащом.

Меня будто ударили под дых.

Дети.

Опять дети.

Он не спорил с водой, чашами, свидетельством, женщинами.

Он взял живых детей и сделал их мерой моей вины.

— Нет, — сказала я.

Слишком тихо.

Никто не услышал.

Хравн продолжил:

— До рассвета Вара останется под взглядом людей. Пусть лечит, как умеет. Пусть кипятит воду. Пусть шепчет над чашами. А утром мы увидим: пришла ли жизнь с её руками или смерть.

— Нет, — повторила я громче.

Теперь услышали.

Я вышла вперёд.

— Дети не знаки. Не ваши. Не моих рук. Не богов. Они дети.

Хравн посмотрел на меня.

— Боишься проверки?

— Я боюсь, что если кто-то умрёт, ты опять сделаешь из ребёнка камень для моей двери.

— Значит, допускаешь смерть?

— Я допускаю правду. Иногда люди умирают, даже если мы делаем всё. Но это не значит, что их можно использовать после.

Тишина.

Ветер.

Снег.

Эйрик смотрел на меня. Я не смотрела на него.

Я смотрела на женщин.

На Фрейдис.

На Йорунн.

На мать Хельги.

На тех, кто держал больных детей ночью и понимал, что Хравн сейчас привязывает их дыхание к моей шее.

— Хотите знак? — сказала я. — Вот знак. Если мы будем поить детей чистой водой, мыть руки, держать больных отдельно и не слушать тех, кто велит ждать, — больше детей выживет. Не все. Но больше. Это мой знак. Не красивый. Не небесный. Просто живые.

Слова повисли.

Хравн улыбнулся.

Он понял: я не выиграла.

Я только сказала правду, а правда часто слабее страха, когда на кону ребёнок.

Эйрик поднялся к Камню.

— До рассвета Вара будет лечить детей. Под защитой Волчьего дома. Арни будет под охраной. Утром люди пойдут к дому Хравна и проверят его слова. Тинг не завершён.

— И если умрёт ребёнок? — спросил Хрольд из толпы.

Эйрик посмотрел на него.

— Тогда утром мы всё равно будем искать правду. Не камни.

Это было почти “нет”.

Почти.

Но не оно.

Хравн склонил голову.

— Пусть рассвет покажет.

Люди начали расходиться медленно.

Не как после решения.

Как после отсрочки.

Я стояла у Камня и чувствовала, как колени становятся ватными. Щека горела от удара Фрейдис. Горло болело от слов. Внутри было пусто и холодно.

Гудрун подошла первой.

— Жива?

— Пока.

— Значит, идём к детям.

Да.

Конечно.

Пока мужчины спорили о богах, суде, знаках и чистоте дома, дети всё ещё могли хотеть воды.

Я повернулась к спуску.

И увидела Хравна.

Он стоял у края круга и смотрел не на меня.

На Арни.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Потом его взгляд скользнул к лесной тропе за Камнем, туда, где снег уже заметал следы.

И я поняла: до рассвета опасность была не только в болезни.

Если Арни доживёт, Хравну придётся отвечать.

А такие люди не ждут рассвета сложа руки.

Я ускорила шаг.

— Бьёрн!

Он повернулся.

— Что?

— К Арни. Сейчас.

Он понял не сразу.

Потом понял.

И побежал.

Но со стороны лесной тропы уже раздался короткий свист.

Почти птичий.

Почти случайный.

Арни на носилках вдруг выгнулся и захрипел.

Я бросилась к нему.

На снегу рядом с его плечом дрожала тонкая чёрная стрела.

Стрела дрожала в снегу рядом с плечом Арни.

Тонкая. Чёрная. Почти красивая, если забыть, что её только что выпустили в человека, который должен был говорить правду.

Арни захрипел.

Я упала на колени рядом с носилками.

— Не трогать! — крикнула я, потому что Бьёрн уже потянулся к стреле.

Он замер.

— Она в нём?

— Сейчас узнаю. Факел ближе!

Кто-то поднёс огонь. Свет заплясал по снегу, по лицам, по раскрытым ртам. Люди ещё не успели понять, что произошло. Только что был тинг, слова, Хравн, дети, страх — а теперь смерть решила не ждать рассвета.

Стрела прошла не в сердце.

Слава всем богам, в которых я всё ещё не верила.

Она вошла выше старой раны, под ключицей, чуть сбоку. Плохо. Очень плохо. Но не сразу мёртв. Древко дрожало от каждого его вдоха.

— Арни, смотри на меня.

Он не смотрел.

Глаза закатились, губы посерели.

— Вара? — голос Эйрика был рядом.

— Если сейчас начнёте спрашивать, кто стрелял, я ударю.

— Что нужно?

Хорошо.

Вот это уже лучше.

— Нести в дом. Медленно. Древко не трогать. Если сломается внутри — будет хуже. Бьёрн, держи плечи. Свейн, голову. Ты, — я ткнула пальцем в ближайшего воина, — неси факел и смотри под ноги, а не на меня. Если уроните, я вас всех потом сама зашью в один мешок.

Свейн хмыкнул.

— Злая — значит, живая.

— Очень спорное утешение.

Люди расступались перед нами.

Не сразу.

Слишком медленно.

— Назад! — рявкнул Эйрик.

И вот тут я услышала в его голосе то, чего раньше не было.

Не просто приказ.

Ярость.

Такая холодная, что толпа отступила почти испуганно.