Мальчишка на лавке тихо спросил:

— Ты правда уйдёшь?

Я закрыла глаза.

На этот вопрос у меня не было ни протокола, ни повязки, ни кипячёной воды.

Только тишина.

И впервые она звучала как ответ, которого я боялась больше правды.

К вечеру Волчий дом сделал вид, что не истекал кровью всю прошлую ночь.

На лавки постелили лучшие шкуры. У очага повесили свежие связки трав, чтобы перебить запах ран. Грязные ткани унесли в сторону стирки. Кнута уже не было в доме, но место, где он лежал, всё равно обходили глазами.

Так бывает с пустотой.

Её можно закрыть шкурой, но она всё равно сидит рядом.

Гости Хакона получили почётные места. Люди Волчьего дома расселись ниже. Раненых оставили в хозяйственной стороне, за ширмой, но я всё равно видела их тени и слышала дыхание. Мужчина с раной на шее спал. Тот, у кого была сломана нога, иногда стонал. Мальчишка с боком держался, но я каждые полчаса ловила себя на желании вскочить и проверить его.

Гудрун заметила.

— Сядь, — сказала она, проходя мимо с чашами. — Если будешь бегать как мышь под ногами, Хакон решит, что мы держим лекарку на верёвке.

— А мы не держим?

— Сегодня — нет. Не порть праздник.

— Какой праздник? У нас раненые, мёртвый и политический шантаж за столом.

— Вот именно. У нас пир.

Она поставила передо мной миску и ушла командовать дальше.

Меня посадили ниже, чем вчера.

Не у стены, как пленницу. Но и не так, чтобы кто-то мог забыть моё место. Практично рядом с проходом к раненым. Достаточно далеко от почётной лавки, где сидели Эйрик, Хакон и Ингрид.

Ингрид сидела справа от Эйрика.

Конечно.

Её светлые волосы блестели в огне, на тёмном платье лежала серебряная цепь. Она держалась спокойно, будто родилась на этой лавке и просто вернулась после долгой дороги. Иногда она наклонялась к Хакону, иногда отвечала Эйрику, иногда слушала Асгейра.

Она почти не смотрела на меня.

Именно поэтому я знала: помнит.

Эйрик сидел прямо. Слишком прямо. На лице — обычный камень. Но я уже научилась различать трещины. Сегодня у него болели плечи. Не от ран. От людей, которые смотрели на него и ждали, какой выбор он сделает: союз или ведьма, Ингрид или Вара, политика или опасная правда, которую мы ещё не успели раскрыть.

Я ела плохо.

Похлёбка была горячей. Хлеб свежим. Мясо — редкостью, которую люди встречали почти с уважением. Но у меня во рту всё казалось дымом.

Асгейр поднял чашу первым.

— За гостей, которых море всё-таки отпустило к нам, — сказал он. — И за снег, который пусть закроет дороги врагам, но не друзьям.

Хорошо сказал.

Легко.

Люди засмеялись, выпили. Даже Хакон одобрительно кивнул.

Эйрик не улыбнулся.

Хравн сидел у дальней стены, словно тень от очага. Он не пил много. Только смотрел. На гостей. На Хакона. На Ингрид. На меня.

Особенно на меня.

Я уже почти привыкла к его взгляду. Это плохо. К ядовитым грибам тоже, наверное, можно привыкнуть, если долго держать их на столе.

Пир разогревался медленно. Сначала говорили о погоде. Потом о кораблях. Потом о стычке у Чёрного причала. Хакон задавал вопросы так мягко, что каждый ответ звучал как признание.

— Напавшие были без знака? — спросил он Свейна.

— Без явного.

— Значит, кто-то хотел спрятать руку.

— Или показать, что руки нет, — ответил старик.

Хакон улыбнулся.

— Море делает людей мудрыми.

Свейн пожал плечами.

— Или просто мокрыми.

Кто-то хмыкнул.

Разговор ушёл к торговле, запасам, снегу. Я слушала краем уха, пока проверяла взглядом мальчишку за ширмой. Дышит. Хорошо.

Потом Хакон поднял чашу.

Дом притих сам.

— За Волчий дом, — сказал он. — Дом сильный, упрямый, достойный старых песен. За Эйрика Ульвссона, который держит фьорд так крепко, что даже враги вынуждены считать его силу.

Люди выпили.

Эйрик чуть склонил голову.

— За Ингрид, мою дочь, — продолжил Хакон. — Женщину, которую учили не только прясть и улыбаться, но и помнить: дом стоит там, где каждый знает своё место.

Ингрид не дрогнула.

А я почувствовала, как Гудрун где-то за моей спиной перестала двигаться.

Хакон говорил спокойно.

— За крепкие союзы. За чистую кровь. За женщин, которые знают: иногда молчание держит крышу лучше крика.

Вот теперь все поняли.

Не все посмотрели на меня.

Но многие захотели.

Я опустила ложку.

Горячая похлёбка больше не лезла.

Асгейр наклонился к соседу и что-то сказал тихо. Тот усмехнулся. Хравн смотрел на огонь с таким видом, будто молитва сама пришла ему в руки.

Ингрид всё ещё не смотрела на меня.

Я была ей за это почти благодарна.

Почти.

Эйрик поставил чашу на стол.

— За женщин, которые держат дом, — сказал он.

Голос был негромкий.

Но в доме его услышали.

— И за тех, кто говорит, когда молчание убивает.

Тишина стала другой.

Хакон медленно повернул к нему голову.

Асгейр перестал улыбаться.

У меня внутри что-то больно дрогнуло.

Нет.

Не надо.

Не защищай меня так.

Не при всех.

Потому что любое слово за меня здесь превращалось не в защиту, а в новую верёвку.

Хакон улыбнулся первым.

— Хорошо сказано, Эйрик. Правда, как и огонь, полезна, пока не поджигает крышу.

— Значит, надо смотреть, кто несёт солому, — ответил Эйрик.

На этот раз даже Свейн перестал жевать.

Пир мог бы сорваться прямо здесь.

Но судьба решила иначе.

Один из людей Хакона — крупный мужчина с красным лицом и уже слишком весёлым взглядом — вдруг громко рассмеялся над чьей-то шуткой, вдохнул, закашлялся и схватился за горло.

Сначала никто не понял.

Так часто бывает.

Человек кашляет — все смеются. Думают: поперхнулся, сейчас пройдёт. Мужчина хлопнул себя по груди, попытался вдохнуть и не смог. Лицо стало багровым. Глаза выпучились. Чаша упала на пол.

Смех умер.

Я уже бежала.

— Встать! — крикнула я.

Он дёрнулся, но не встал. Двое рядом схватили его под руки.

— Что с ним? — рявкнул Хакон.

— Подавился.

— Чем?

— Сейчас не время обсуждать меню!

Я встала за спиной мужчины. Он был здоровенный, выше меня на голову. Пьяный. Тяжёлый. Пытался хватать воздух ртом, но из горла не выходило ни звука. Плохо. Очень плохо.

— Наклонить вперёд!

Мужчины вокруг мешали. Каждый хотел помочь, а в итоге закрывал мне доступ.

— Отойдите! — крикнула я. — Все!

Не отошли.

Тогда Эйрик рявкнул:

— Назад!

Вот теперь пространство появилось.

Я ударила мужчину основанием ладони между лопаток. Раз. Два. Три. Сильно. Он качнулся, но кусок не вышел.

— Держите его!

Бьёрн уже был рядом. Схватил мужчину так, будто тот был мешком зерна.

Я обхватила подавившегося сзади, упёрла кулак выше пупка, второй рукой накрыла и резко дёрнула на себя и вверх.

Раз.

Ничего.

Мужчина дёргался. Лицо темнело.

Кто-то вскрикнул:

— Она ломает ему живот!

— Лучше живот, чем могила! — бросила я.

Ещё раз.

И ещё.

На третьем толчке из его рта вылетел кусок мяса. Мужчина хрипло вдохнул, закашлялся так, будто сейчас выплюнет лёгкие, и повалился вперёд. Бьёрн удержал его.

Я схватила чашу.

— Воду. Маленькими глотками. Не мёд. Воду!

Гудрун уже сунула мне чашу.

Я поднесла к губам мужчины. Он пил жадно, но я отдёрнула.

— Медленно. Ты и так чуть не умер из-за спешки.

Он смотрел на меня мутными глазами.

— Я… жив?

— Судя по тому, что задаёте глупые вопросы, да.

Кто-то нервно рассмеялся.

Потом ещё кто-то.

Напряжение хрустнуло, но не исчезло. Оно просто сменило форму.

Мужчина Хакона сел на лавку, кашляя и держась за горло. Его товарищи смотрели на меня так, будто я только что ударила смерть кулаком в живот и заставила её выплюнуть добычу.