— Если потеряешь, — добавила она, — я сдеру с тебя кожу.

Я рассмеялась.

Сквозь слёзы.

— Вот теперь верю, что всё по-настоящему.

Гудрун фыркнула.

— Умная девка.

Аста обняла меня сзади.

Неловко.

Быстро.

Будто боялась, что ей нельзя.

Я повернулась и обняла её сама.

Она застыла.

Потом вцепилась в меня так, что стало больно.

— Ты свободна, — прошептала она.

— Да.

Слово прозвучало странно.

Почти чужим языком.

— И ты тоже должна быть, — сказала я тихо.

Аста отстранилась.

Испугалась.

— Вара…

— Не сейчас. Но будет.

Гудрун услышала.

Конечно услышала.

Ничего не сказала.

Только посмотрела на Эйрика.

А Эйрик посмотрел на Асту.

И я увидела: он понял.

Свобода, если начинается с одной женщины, не всегда умеет остановиться.

Хакон кашлянул.

— Это уже новый торг?

— Нет, — сказала Ингрид. — Это новая правда.

Хакон посмотрел на дочь с долгим, тяжёлым выражением.

Кажется, ему предстояло привыкать не только к моему месту.

К её тоже.

Тинг закончился не громко.

Никто не крикнул победно. Никто не бросил оружие в воздух. Мёртвые всё ещё лежали рядом. Раненые ждали воды. Склад был наполовину сожжён. Хравн жив. Орм жив. Рагнар ушёл, но не исчез из мира. Асгейр лежал под серым плащом, и Эйрику ещё предстояло решить, как хоронить брата-предателя.

Свобода не починила всё.

Она просто открыла дверь.

Люди начали расходиться.

Кто-то проходил мимо меня и кивал.

Не все.

Некоторые смотрели с опаской. Кто-то с виной. Кто-то с недоверием, которое не вымывается одним утром.

Это было нормально.

Я тоже не доверяла им всем.

Но никто больше не кричал “ведьма”.

И это уже было много.

Эйрик подошёл, когда у Камня почти никого не осталось.

Он остановился на расстоянии.

— Вара.

Я сжала ключи в ладони.

— Ярл.

Он поморщился.

— Сегодня можно без этого?

— Сегодня мне можно всё.

Он кивнул.

— Да.

Мы оба молчали.

Между нами лежало слишком много: вода у бухты, Хальвдан, Рагнхильд, Лив, Асгейр, поцелуй, камни у двери, его молчание, моя попытка бежать, его “свободна”.

— Ты понимаешь, что сказал? — спросила я.

— Да.

— Если я уйду, ты не остановишь.

Его лицо стало твёрже.

Не холоднее.

Просто он удержал боль внутри.

— Не остановлю.

— Даже если будет опасно?

— Скажу, что опасно. Дам людей, если попросишь. Не прикажу остаться.

Я посмотрела на него.

Серый свет утра делал его старше. Или ночь сделала.

— А если не попрошу?

— Тогда буду злиться.

Я хмыкнула.

— Можете. Это пока не запрещено.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Надо же оставить себе хоть что-то.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И сразу стало больно — разбитая губа Орма напомнила о себе. Или моя. Я уже путалась, где чья кровь.

Эйрик заметил.

Сделал движение рукой — хотел коснуться лица.

Остановился.

Спросил глазами.

Я устала спрашивать себя, можно ли мне хотеть его руки.

Сегодня я была свободна.

Значит, могла хотеть.

И могла отказаться.

Я шагнула ближе сама.

Он осторожно коснулся пальцами моей щеки, убирая прядь волос, прилипшую к саже и крови.

— Ты вся в крови, — сказал он.

— Большая часть чужая.

— Это должно утешать?

— Обычно нет.

Он опустил руку.

— Сегодня я не буду просить тебя остаться.

Сердце ударило странно.

Слишком сильно.

— А завтра?

— Завтра тоже не буду.

— Никогда?

Он посмотрел на фьорд.

На дымящийся корабль.

На дом, который ещё стоял.

— Я скажу, чего хочу. Но не буду просить так, чтобы это стало цепью.

Вот теперь дышать стало трудно.

Не от дыма.

От него.

От себя.

От свободы, которая вдруг оказалась не пустой дорогой, а множеством дорог сразу.

— Это почти разумно, — сказала я.

— Я учусь.

— Медленно.

— Да.

— С ошибками.

— Да.

— Большими.

— Знаю.

Я отвернулась первой.

Потому что если бы не отвернулась, могла бы сделать что-нибудь очень глупое. Например, поверить, что свобода и желание могут существовать рядом и не сожрать друг друга.

У подножия Камня снег начал таять от утреннего света.

Не сильно.

Просто тонкая корка льда стала прозрачной.

Я посмотрела на свои ключи.

Потом на серую дорогу к дому.

И вдруг вспомнила костяную пластину у кургана.

Красную нить.

Белый свет.

Мамин голос:

“Варя, перезвони мне”.

Свобода.

Дом.

Путь.

Всё пришло сразу.

Я закрыла ладонь вокруг ключей.

— Мне нужно к раненым, — сказала я.

Эйрик кивнул.

— Я знаю.

— А потом к кургану.

Он резко посмотрел на меня.

— Почему?

Я не ответила сразу.

Потому что сама боялась ответа.

— Потому что, кажется, север отпустил меня не только у Камня.

Ветер прошёл между нами холодно.

Эйрик понял не всё.

Но достаточно.

— Когда?

Я посмотрела на Волчий дом.

На людей, которые теперь звали меня лекаркой.

На ключи в руке.

На мужчину, который только что дал мне право уйти.

— Когда все доживут до вечера.

И пошла к дому.

Свободная женщина под защитой Волчьего дома.

С ключами в руке.

С кровью под ногтями.

И с дорогой домой, которая, кажется, впервые начала ждать меня всерьёз.

До вечера дожили не все.

Это была первая правда после победы.

Не красивая. Не героическая. Не та, которую потом удобно петь у огня.

Просто правда.

Тела вынесли к северной стене и накрыли шерстью. Чужих — отдельно. Своих — ближе к дому. Асгейр лежал под серым плащом рядом с людьми Волчьего дома, но не среди них. Эйрик сам велел так положить.

— Он был моим братом, — сказал он. — И предателем. Пусть мёртвые тоже слышат правду.

Никто не спорил.

Даже Хакон.

Хравна и Орма держали связанными в холодной пристройке, где когда-то держали меня. Я узнала об этом от Гудрун и не смогла решить, справедливость это или плохая шутка северных богов.

— Не улыбайся так, — сказала она.

— Я не улыбаюсь.

— Тогда лицо поправь. У тебя злорадство криво сидит.

Я поправлять не стала.

Хальвдан спал почти весь день. Просыпался, пил маленькими глотками, спрашивал про отца, про Сколля и один раз — про Асгейра. Я сказала правду настолько мягко, насколько умела:

— Он умер.

Мальчик долго молчал.

Потом спросил:

— Он всё равно был моим дядей?

Я села рядом.

— Да.

— И всё равно плохой?

— Да.

— Так бывает?

Я посмотрела на его тонкие пальцы, на ссадину у виска, на детское лицо, которое за эту ночь стало старше.

— Бывает чаще, чем хочется.

Он кивнул.

Потом прошептал:

— Я не хочу быть таким ярлом.

— Тогда не будь.

— Это просто?

Я усмехнулась.

— Нет. Но ты уже начал.

Он снова уснул, сжимая деревянный нож, который я вернула ему после тинга.

Сколль лежал у его лавки и притворялся, что не хочет есть. Руна не поверила и сунула ему под нос кусок рыбы. Пёс вздохнул так страдальчески, будто его просили жениться на Хравне, и всё-таки съел.

Бьёрн ругался.

Это значило, что жить он собирается долго.

Арни спал. Хельга просила воды сама. Йорунн держала ребёнка и смотрела на Эйнара так, будто каждый его кашель был подарком. Аста падала с ног, но продолжала носить чаши, пока Гудрун не схватила её за плечи и не посадила у очага.

— Сидеть, — сказала Гудрун.

— Я могу…

— Сидеть.

Аста села.

Свободных женщин иногда тоже надо было приказывать к отдыху.