Он весил как три моих жизненных ошибки и один северный бык. При каждом движении кровь проступала между пальцами воина, который держал рану.

Я убрала ткань.

И мир сузился до живота Бьёрна.

Рана в боку, ближе к животу. Глубокая. Не просто порез. Копьё? Нож? Кровь тёмная. Слишком много. Если задет кишечник — плохо. Если сосуд — ещё хуже. Если у меня нет ничего, кроме рук, ткани и богомерзкого мёда, — совсем весело.

— Кто? — спросила я.

Бьёрн сглотнул.

— Не знаю… туман… мелкий гад…

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Бьёрн попытался повернуть голову.

— Нет. Не он. Но… его люди открыли… малый проход.

Эйрик закрыл глаза.

На миг.

Потом снова стал камнем.

— Он жив? Асгейр?

— Видел… у воды. С чужими.

Хальвдан с лавки тихо сказал:

— Я говорил.

Никто не ответил.

Не потому что не услышали.

Потому что теперь ребёнок оказался прав.

А это было слишком страшно.

— Бьёрн, — сказала я. — Слушай меня. Я буду смотреть рану. Будет больно.

— Делай.

— Если будешь героически молчать и падать в обморок, я буду недовольна.

— Не хочу… тебя злить.

— Умный мужчина.

Я работала.

Руки дрожали только первые секунды. Потом перестали. Мозг отключил всё лишнее: Эйрик рядом, Хальвдан смотрит, дом ждёт, битва за дверью, Асгейр предал, Хравн исчез, Бьёрн может умереть.

Не сейчас.

Сейчас — вода. Ткань. Давление. Осмотр.

Рана была страшная, но не безнадёжная. Кишечник, кажется, не вышел. Уже подарок. Кровотечение сильное, но при давлении замедлялось. Нужно зашивать. Глубже я не полезу, не здесь, не так. Закрыть. Давить. Молиться, если кто умеет. Не мне — у меня плохая репутация.

— Жить будет? — спросил Эйрик.

— Если перестанете спрашивать каждые три вдоха — шансы выше.

— Вара.

— Я делаю всё.

— Это не ответ.

Я подняла на него глаза.

— Это единственный честный.

Он кивнул.

И отошёл.

Не ушёл.

Но отошёл.

Дал мне место.

Я почти сказала спасибо.

Не сказала. Некогда.

Когда последний стежок лег на кожу Бьёрна, я поняла, что у меня темнеет в глазах. Рана на моей руке снова кровила под повязкой. Дым из лёгких резал горло. Ноги были ватными.

— Сядь, — сказала Ингрид.

— Я стою.

— Это временно.

— Вы все сегодня очень остроумные.

— Я серьёзно.

Она подставила мне лавку, и я села, потому что пол снова сделал попытку уйти в сторону.

Бьёрн лежал с закрытыми глазами.

Живой.

Пока.

Эйрик стоял у его головы.

Молча.

Я знала: Бьёрн был ему не просто воин. Не просто правая рука. В этом доме все были связаны так, что чужому человеку не сразу понять, где долг, где дружба, где родство, где старая кровь.

Я всё ещё была чужой.

И всё же сейчас люди смотрели на меня так, будто от моего дыхания зависело их собственное.

Это было не признание.

Это была тяжесть.

На севере быть нужной оказалось почти так же страшно, как быть ненавидимой.

Гудрун подошла к столу.

— Лекарка.

Я подняла голову.

Она сказала это громко.

Не “Вара”.

Не “ведьма”.

Не “девка Лив”.

Лекарка.

Все услышали.

— Сколько воды нужно для раненых? — спросила она.

Я посмотрела на неё.

Поняла.

Она спрашивала при людях не потому, что не знала. А потому что хотела, чтобы отвечала я.

Чтобы дом слушал меня.

— Вся, что можно греть, — сказала я. — Но не из общего ведра. Чистую. Для питья отдельно. Для ран отдельно. Грязную сразу выливать за домом, не у порога. Ткани кипятить, если можем. Ожоги не мазать жиром. Стрелы не тянуть. Тех, кто без сознания, класть на бок. Хальвдана не трогать без меня. Сколля тоже.

Кто-то у двери переспросил:

— И пса?

— И пса. Он сегодня сделал больше некоторых людей.

Свейн, появившийся в дверях, усмехнулся:

— Это правда.

Он был ранен в плечо, но держался.

— Нижний проход отбили. Малая вода ещё спорит.

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Свейн посмотрел на него.

— Ушёл на один из кораблей. Не как пленник.

Тишина.

Не как пленник.

Значит, не похитили.

Не заставили.

Не увели.

Он выбрал.

Эйрик сжал рукоять меча.

Бьёрн, не открывая глаз, прохрипел:

— Не беги… за ним… дом…

Эйрик посмотрел на него.

— Молчи.

— Сам… молчи.

Я невольно фыркнула.

Бьёрн жив. Пока язвит — жив.

Эйрик наклонился к нему.

— Я не оставлю дом.

Бьёрн чуть кивнул.

Потом провалился в сон.

Снаружи снова закричали.

Но теперь крик был другой.

Не паника.

Не рог.

Люди скандировали что-то у нижнего прохода. Сначала я не разобрала. Потом слова стали ближе, громче.

— Волчий дом! Волчий дом!

Эйрик выпрямился.

Гудрун посмотрела на дверь.

Свейн усмехнулся криво:

— Похоже, пока живы.

А потом среди этого крика вдруг поднялся другой голос.

Женский.

Фрейдис.

— К лекарке! Несите к лекарке!

И за ней ещё один.

— Вара-лекарка!

Я замерла.

Не потому что это было красиво.

А потому что это было страшно.

Имя, которое ещё недавно кричали у моей двери с камнями, теперь звали как путь к жизни.

Аста тихо сказала:

— Слышишь?

— Слышу.

— Они зовут тебя.

— Знаю.

— Не как ведьму.

Я посмотрела на свои руки.

В крови.

В саже.

В чужой жизни.

— Пока.

Аста покачала головой.

— Нет. Уже нет.

Я хотела сказать, что она ошибается. Что люди меняются быстро только в песнях. Что завтра кто-нибудь снова вспомнит воду, Лив, Хравна, ребёнка Олава, горький корень, всё, что удобно бросить в меня.

Но дверь снова открылась.

И двое мужчин внесли раненого чужака.

Тот был в кожаном плаще с застёжкой в виде чёрного ворона. На груди — глубокий удар. Лицо скрыто кровью и дымом.

— Он важный, — сказал один из наших. — Пытался уйти с малой воды. Свейн велел не добивать.

Я устало поднялась.

— На лавку.

Мужчина застонал.

Ингрид поднесла свет.

Кровь смылась с его лица.

Я узнала его не сразу.

Не потому что не видела раньше.

Потому что не хотела.

Передо мной лежал человек Хравна.

Тот самый, что стоял у навеса, когда годи требовал жертву.

Он схватил меня за запястье окровавленными пальцами.

— Орм… — выдохнул он. — Орм не ушёл с Асгейром.

Эйрик резко повернулся.

— Где он?

Мужчина сглотнул кровь.

— В доме.

Гудрун побледнела.

Я почувствовала, как холод снова сжимает затылок.

— Зачем? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

И в глазах его был ужас.

— За мальчиком.

Хальвдан лежал на лавке у стены.

Спал.

Наконец-то спал.

А над ним, у задней двери, где тень от очага была гуще всего, тихо скрипнула доска.

Доска у задней двери скрипнула ещё раз.

Тихо.

Почти вежливо.

Так скрипят не враги в песнях. Не с криком, не с топором над головой, не под вой рога.

Так скрипит смерть, которая знает дом лучше, чем должна.

Я повернулась к Хальвдану.

Он спал на лавке у стены, укрытый шерстью до подбородка. Рядом лежал Сколль, перевязанный, злой и слишком усталый, чтобы даже рычать громко. Руна сидела у ног мальчика с чашей воды в руках. Ингрид стояла у двери в большой зал, Гудрун — у стола с тканями, Тора — возле Бьёрна.

Эйрик был в нескольких шагах от меня.

С мечом.

Но между нами и задней дверью — раненые, лавки, дети, женщины, дым, кровь и слишком мало времени.

Тень двинулась.

Орм вышел из темноты.

Не как воин.

Как зверь, который уже был ранен и от этого стал хуже.

Лицо в саже, бедро перевязано грязной тряпкой, рукав разорван, в руке нож. На этот раз без улыбки. Улыбка, видимо, осталась где-то у кургана вместе с его уверенностью.