Хакон поднялся.

Медленно.

— Ты спасла моего человека.

— Он подавился.

— Ты спасла моего человека, — повторил он.

Я вытерла руки о ткань.

— Тогда скажите ему, чтобы он жевал.

Свейн хрюкнул у стены.

Асгейр тихо сказал:

— Вот видите. Даже смерть слушает её, если она говорит достаточно грубо.

Несколько человек засмеялись уже громче.

Хакон не смеялся.

Он смотрел на меня внимательно. Не с благодарностью. Благодарность была бы проще. Он смотрел как человек, который только что увидел вещь, слишком полезную, чтобы оставить врагу.

— Такая лекарка нужна не одному дому, — сказал он.

Я напряглась.

Эйрик тоже.

Ингрид медленно подняла глаза на отца.

Хакон повернулся к Эйрику.

— Ты говорил, мой дом должен увидеть силу Волчьего. Я увидел. Но вижу и другое: женщина, из-за которой спорят твои люди, умеет возвращать дыхание не только твоему сыну.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Эйрик.

Асгейр поставил чашу.

— А разве не ясно? — сказал он легко. — Может, лекарку стоит отправить с Хаконом на время. В знак доброй воли. Пусть южный берег тоже узнает, что Волчий дом щедр.

У меня похолодели пальцы.

Не от страха даже.

От ярости.

Отправить.

Как ткань. Как мех. Как собаку в подарок.

Я посмотрела на Асгейра.

Он улыбался.

Совсем немного.

Он знал, куда ударил.

Хакон не возразил.

Значит, мысль ему понравилась.

— Это могло бы укрепить доверие, — сказал он. — Если, конечно, женщина действительно лекарка, а не источник распри.

Хравн тихо добавил:

— Иногда зло лучше держать дальше от детской постели.

Вот теперь встал Хальвдан.

Я не заметила, когда он появился у прохода. Бледный, худой, в шерстяном плаще. Гудрун, видимо, не успела его остановить.

— Нет, — сказал он.

Детский голос прозвучал в большом доме слишком ясно.

Эйрик резко повернулся.

— Хальвдан.

— Нет, — повторил мальчик. — Вара останется.

Дом замер.

У меня сердце ударило так больно, что я едва вдохнула.

Не надо, малыш.

Не за меня.

Не здесь.

Ингрид смотрела на Хальвдана. В её лице мелькнуло то самое — боль, которую она сразу спрятала.

Хакон увидел.

Конечно увидел.

И лицо его стало тяжелее.

Эйрик поднялся.

— Хальвдан, к Гудрун.

— Но…

— Сейчас.

Мальчик сжал губы. Он хотел спорить. Я видела. Очень хотел.

Я покачала головой.

Едва заметно.

Он увидел. Сжал кулаки, но пошёл к Гудрун.

Когда он исчез за её плечом, Эйрик повернулся к гостям.

— Вара останется в Волчьем доме.

Голос был ровный.

Низкий.

Так говорят не просьбу.

— Она нужна моему дому.

Удар пришёл не сразу.

Сначала в доме зашептались. Потом Хакон медленно сел. Асгейр улыбнулся так, будто получил больше, чем хотел. Хравн опустил глаза. Ингрид посмотрела в огонь.

А я стояла среди лавок с окровавленной тканью в руке и слышала только одно.

Нужна.

Не свободна.

Не “сама решит”.

Не “ей нельзя приказывать”.

Нужна моему дому.

Лучше, чем “ведьма”. Лучше, чем “пленница”. Лучше, чем “к воде”.

И всё равно — клетка.

Тёплая.

Защищённая.

С ключом на поясе.

Но клетка.

Хакон поднял чашу.

— Тогда за Волчий дом, который знает цену своим людям.

Своим.

Слово снова легло неправильно.

Пир продолжился.

Конечно, продолжился.

Так устроены люди: человек чуть не умер, его спасли, кто-то публично попытался передать меня как полезный инструмент, ребёнок встал против взрослого мира, ярл объявил, что не отдаст меня, — а потом все снова начали есть.

Потому что мясо остывает.

Потому что политика не отменяет голод.

Я вернулась на своё место, но сидеть не смогла. Пошла к раненым. Проверила шею. Проверила бок. Проверила перелом. Проверила Сигурда, хотя он ругался, что с ним всё хорошо.

— У тебя лицо такое, будто ты сейчас сама кого-нибудь укусишь, — сказал он.

— Думаю, с кого начать.

— Асгейр мясистее.

— Спасибо за совет.

Сигурд хмыкнул.

За ширмой было легче дышать. Там люди хотя бы честно страдали. Без тостов.

После пира я вышла к задней двери.

Снег за день стал плотнее. Двор белел в темноте, только у порога чернела грязь. Я стояла, слушала, как внутри смеются гости, и пыталась не думать о том, что Хальвдан заступился за меня при всех.

Не думать о лице Ингрид.

Не думать о словах Эйрика.

Дверь открылась.

Я даже не обернулась.

— Если вы пришли сказать, что всё было необходимо, я могу сама пересказать.

Эйрик остановился рядом.

— Я пришёл спросить, как ты.

Я всё-таки повернулась.

— Серьёзно?

— Да.

Очень неудобный ответ.

Я посмотрела на снег.

— Я не твой корабль, не меч и не лошадь.

Он молчал.

— Меня нельзя передать в знак доброй воли. Нельзя оставить, потому что я “нужна дому”. Нельзя решать за меня, где мне лечить, кого спасать и чьей быть.

— Я знаю.

Я резко подняла глаза.

— Тогда почему говоришь так, будто не знаешь?

Он выдохнул медленно.

Снег ложился ему на волосы и плечи.

— Потому что если бы я сказал иначе, Хакон услышал бы слабость.

— А я услышала собственность.

Слова ударили его.

Я увидела.

Но он не отвёл взгляд.

— Я не хотел.

— Но сказал.

— Да.

Вот это “да” было хуже оправданий.

И лучше.

Я обняла себя руками. Холод пробирался под платье, но внутри было горячо.

— Я устала быть полезной вещью, Эйрик.

— Ты не вещь.

— Сегодня весь дом услышал обратное.

Он сделал шаг ближе и остановился. Не коснулся. Уже научился.

— Я исправлю.

— Как? Тостом? Приказом? Новым словом, которое снова будет означать, что я принадлежу дому, только красивее?

Он молчал.

Потому что ответа не было.

И в этой тишине я вдруг поняла, что он правда не знает, как иначе. Его учили держать. Защищать — значит удержать. Спасти — значит не отдать. Любить, возможно, для него тоже когда-то будет значить спрятать за стеной и поставить стражу.

А мне от этого хотелось бежать.

И остаться.

И именно это пугало больше всего.

— Хальвдан не должен был слышать, что меня могут отдать, — сказала я тише.

— Знаю.

— Он уже терял женщин.

— Знаю.

— Тогда перестаньте делать меня частью его потерь.

Эйрик закрыл глаза на один вдох.

Когда открыл, лицо снова было каменным, но в голосе появилась усталость.

— Я не умею отпускать то, что может спасти моего сына.

— А я не умею быть лекарством в чужих руках.

Между нами падал снег.

В доме снова засмеялись. Асгейр, наверное. Или кто-то из гостей. Смех показался далёким, будто из другого мира.

Эйрик тихо сказал:

— Научи.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Как не держать тебя как вещь, если весь мой мир держится на том, что нужное надо удерживать.

Горло сжало.

Вот так он и делал хуже.

Не угрозами. Не приказами.

Такими словами.

Я отвернулась первой.

— Я сама ещё учусь не оставаться там, где меня держат.

Он не ответил.

И хорошо.

Потому что если бы ответил мягко, я могла бы не выдержать.

Сзади открылась дверь. Показалась Аста.

— Вара, — прошептала она. — Мальчишка с боком проснулся. Ему хуже.

Всё внутри оборвалось.

Я бросилась в дом.

Эйрик — за мной.

Политика, тосты, Ингрид, Хакон, Асгейр, слова о свободе и вещах — всё исчезло в один миг.

Остался только мальчишка за ширмой, его серые губы и слишком быстрое дыхание.

И я снова стала тем, чем этот мир разрешал мне быть без спора.

Руками, которые должны успеть.

Мальчишка с раной в боку умирал тихо.