Горькое.

К ночи в лечебной кладовой стало почти тихо. За дверью дремал стражник. В доме погасили часть огней. Хальвдан не кашлял уже долго, и это было единственное, что держало меня от желания ломиться к нему.

Я сидела у полки и пыталась разобрать травы, когда дверь открылась.

Без стука.

Эйрик.

Я поднялась.

— Если вы пришли снова сказать, что это не моё дело…

— Я пришёл говорить о Рагнхильд.

Все слова застряли.

Эйрик вошёл и закрыл дверь.

В маленькой кладовой сразу стало тесно. Свет от углей лег на его лицо снизу, делая шрам на скуле темнее.

Он долго молчал.

Я не торопила.

Впервые — не торопила.

— Она умирала три дня, — сказал он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный.

— После родов?

— После Хальвдана. Сначала все сказали: кровь. Слабость. Женская доля. Тора была рядом. Хравн молился. Гудрун носила воду. Я… — он замолчал. — Я стоял у двери.

Я представила его моложе. Не таким каменным. Не успевшим стать тем, кто приказывает и не объясняет. Стоит у двери, пока внутри умирает жена, и ничего не может сделать.

— Вы не вошли?

— Мужчины не входят туда.

— Когда жена умирает, входят.

Он посмотрел на меня, но без злости.

— Теперь я знаю.

Тихо.

Почти неслышно.

— Она бредила. Звала Хальвдана, хотя его уже унесли. Потом просила воды. Потом говорила, что во рту горечь.

У меня похолодели пальцы.

— Горечь?

Он кивнул.

— Я думал, это от трав.

— А теперь?

Эйрик посмотрел на огонь.

— Теперь я не знаю.

В кладовой пахло дымом, льном и сухими травами. Но мне снова чудился тот запах — горький, приторный, спрятанный в шве мешочка Лив.

— Лив пыталась сказать вам? — спросила я.

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Перед смертью Рагнхильд назвала её имя.

Я не сразу поняла.

— Лив?

— Да.

Сердце ударило сильнее.

— Почему?

— Не знаю. Я думал, она просит привести девку. Потом думал, она обвиняет её. Потом… — он сжал челюсть. — Потом мне было удобнее не думать.

Это признание стоило ему больше, чем любые угрозы.

Я видела.

— А Лив потом говорила о Рагнхильд, — сказала я.

— Говорила.

— И ей не поверили.

Эйрик поднял глаза.

— Я не поверил.

Мы стояли напротив друг друга в тесной лечебной кладовой — ярл и женщина в теле девушки, которую он почти отправил в воду.

И между нами впервые была не только опасность.

Была мёртвая жена.

Мальчик с чужой виной.

И имя Лив, которое стало звучать уже не как обвинение, а как недосказанная правда.

— Хальвдан не должен думать, что виноват, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда скажите ему.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его выйти голым на тинг.

— Я не умею говорить с ним о ней.

— Учитесь.

Слова вышли мягче, чем обычно. Без вызова.

Может, поэтому он не разозлился.

Эйрик устало провёл рукой по лицу.

На секунду он стал не ярлом. Просто мужчиной, который слишком долго держал дом, сына, вину и молчание, не зная, что всё это давно давит не только его.

— Ты сказала ему, что дети не убивают матерей своим рождением.

— Да.

— Это правда?

Я смотрела на него, не сразу понимая, что он спрашивает не как ярл.

А как человек, который шесть лет не был уверен.

— Да, — сказала я. — Правда.

Он отвернулся.

И это было всё.

Но иногда человек отворачивается не от тебя.

А от того, что не может удержать на лице.

У двери он остановился.

— Завтра осмотришь Хальвдана.

— Я и так…

— Без Торы.

Я застыла.

— Что?

— Он будет говорить, если не увидит, что его слушает весь дом.

Эйрик не обернулся.

— Но если ты снова заставишь его плакать…

— Я не заставляю детей плакать, ярл.

Он всё-таки посмотрел на меня через плечо.

— Нет. Ты заставляешь взрослых слышать, почему они плачут.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

За стеной спал Волчий дом. Где-то в глубине тихо кашлянул Хальвдан. В углях треснула тонкая ветка.

Я села на лавку и прижала ладони к лицу.

Рагнхильд перед смертью назвала Лив.

Лив пыталась сказать правду.

Хальвдан помнил горечь.

А Эйрик, который казался мне камнем, пришёл ночью и впервые позволил этому камню дать трещину.

Теперь тайна стала ближе.

И опаснее.

Потому что если Рагнхильд умерла не от родов, то кто-то в этом доме уже однажды убил женщину под видом судьбы.

А потом почти утопил вторую, чтобы она не успела договорить.

Утром Эйрик сдержал слово.

Это было странно.

Не потому, что я считала его лжецом. Нет. Просто в этом мире слово мужчины вроде него обычно означало: “Я сказал — ты подчинилась”. А не: “Я услышал, что ты просила, и сделал”.

Хальвдана мне дали осмотреть без Торы.

Правда, Эйрик стоял у стены так мрачно, будто лично охранял сына от моей ладони. Но Торы не было. Гудрун тоже не вмешивалась. Стражник у двери делал вид, что рассматривает балку.

Для Волчьего дома это почти интим.

Хальвдан сидел на шкуре, закутанный в шерсть. Щёки уже не горели, глаза стали яснее. Кашель ещё оставался, но не тот страшный, глубокий, после которого сердце у меня падало в пятки.

— Дыши, — сказала я, приложив ухо к его спине. — Глубже.

Он послушно вдохнул.

— Ещё.

— Ты всегда говоришь “ещё”.

— Потому что первое “ещё” дети делают плохо.

— Я не ребёнок.

— Ты болеющий наследник. Это хуже, там упрямства больше.

Он фыркнул и закашлялся. Я подала воду. Он взял чашу без спора. Уже прогресс. Маленькое медицинское чудо.

Эйрик заметил тоже.

— Лучше? — спросил он.

— Лучше, — ответила я. — Но если он снова решит, что наследники не лежат, я привяжу его к шкуре.

Хальвдан возмущённо поднял голову.

— Нельзя.

— Это лекарское правило. Очень древнее. Называется “не беси женщину с чашей воды”.

Уголок его губ дрогнул.

Эйрик смотрел на нас молча.

Я думала, он уйдёт. Но он вдруг сел рядом с сыном. Не близко. Так, будто между ними нужно оставить место для всех слов, которые он за шесть лет не сказал.

Хальвдан сразу выпрямился.

— Отец?

Эйрик долго смотрел на огонь.

Потом сказал:

— Твоя мать умерла не из-за тебя.

Мальчик застыл.

Я тоже.

Слова получились грубые, тяжёлые. Без ласки. Без объяснений. Но они были.

Эйрик словно вытащил из груди камень и положил перед сыном, не зная, что с ним делать дальше.

Хальвдан сжал чашу двумя руками.

— Правда?

Эйрик посмотрел на него.

— Правда.

— Ты сердишься на меня?

Лицо Эйрика не изменилось.

Но пальцы, лежавшие на колене, сжались.

— Нет.

Очень коротко.

Очень мало.

Но для них обоих, кажется, это было больше, чем весь вчерашний разговор.

Хальвдан опустил глаза. Потом осторожно прислонился плечом к отцу. Не обнял. Просто коснулся.

Эйрик замер.

А потом положил руку ему на спину.

Неловко. Будто держал не сына, а раненую птицу.

Я отвернулась к миске с водой.

Не моё.

Но почему-то в горле стало тесно.

Через час меня повели к кузнецу.

И вот это уже было моё.

Мне впервые разрешили выйти за пределы большого дома днём. Не к воде. Не на казнь. Не под крики. А по делу.

Правда, рядом шёл стражник, за спиной маячил Бьёрн, а чуть впереди — Эйрик. Свобода, как всегда, была обвязана людьми с оружием.

Скаурдал встретил меня холодом и дымом.

После душного Волчьего дома воздух снаружи показался почти слишком острым. Он резал лёгкие, пах морем, мокрой землёй, навозом, рыбой и снегом, который ещё не выпал, но уже обещал прийти. Люди останавливались, когда мы проходили. Кто-то кивал Эйрику. Кто-то смотрел на меня. Кто-то отводил детей.