Я прижала ладони к лицу и впервые за всё утро подумала не о том, как выбраться.

А о том, что, возможно, если я выберусь слишком рано, умрёт не только мальчик.

После ухода Эйрика в пристройке стало ещё холоднее.

Не потому, что он унёс с собой тепло. Нет. Просто вместе с ним ушло то странное напряжение, на котором я держалась. Пока он стоял передо мной, пока задавал вопросы, пока смотрел так, будто хотел разрезать меня взглядом и вытащить правду прямо из костей, я могла злиться.

А злость грела.

Теперь остались только сырой воздух, мокрый пол и пустое место под шкурой, где лежал мешочек Лив.

Эйрик забрал его.

Травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.

И вместе с ними — единственную вещь, которая могла объяснить, почему при касании к старой нитке я вдруг увидела снег, кровь и чужой страх.

Я потерла запястья. Верёвка уже не резала так сильно, но кожа горела. Под пальцами чувствовались свежие ссадины и старые рубцы. Эти руки много помнили. Больше, чем я.

— Лив Торстейндоттир, — прошептала я.

Имя прозвучало в темноте чужим и липким.

Я не хотела быть Лив.

Но все здесь видели только её.

Её лицо. Её вину. Её прошлое. Её красную нить.

Может, где-то настоящая Лив ещё была? Внутри? В этих вспышках? В чужих снах, которые лезли в мою голову? Или я заняла её место окончательно, как вор, который проснулся в чужом доме и уже держит в руках чужой ключ?

Я закрыла глаза.

Нет.

Так нельзя.

Если я начну думать об этом сейчас, сойду с ума. А сумасшедших в этом мире, кажется, тоже топят. Или жгут. Или отдают богам — смотря какое настроение у старика в костяных побрякушках.

За дверью послышался тихий шорох.

Я сразу выпрямилась.

— Аста?

Ответа не было.

Шорох повторился. Потом кто-то совсем осторожно толкнул дверь. Она не открылась — засов снаружи держал крепко.

Я поднялась с лавки, стараясь не шуметь.

— Кто там?

Тишина.

Потом тонкий голос, едва слышный:

— Это я.

Я нахмурилась.

— Кто — я?

Пауза.

— Хальвдан.

У меня сердце ухнуло вниз.

— Что?

Снаружи что-то скрипнуло. Маленькие пальцы, наверное, пытались сдвинуть засов. Не получилось. Потом мальчик тихо выругался — очень серьёзно, почти по-взрослому.

Я подошла к двери.

— Ты должен лежать.

— Я уже лежал.

— Это не ответ.

— Мне надо войти.

— Тебе надо обратно в постель.

— Я принёс хлеб.

И вот это почему-то почти добило.

Я посмотрела на грубые доски двери. На щель, из которой тянуло холодом. На слабую тень за ней.

— Хальвдан, — сказала я медленно, — кто тебя выпустил?

— Никто.

Прекрасно.

— То есть ты сбежал?

— Наследники не сбегают.

— А что они делают?

— Идут туда, куда должны.

Голос был слабый. С хрипотцой. Он пытался говорить твёрдо, но после нескольких слов сбивался на дыхание.

Я прижалась лбом к двери.

— Господи, ребёнок…

— Я не ребёнок.

— Ты температурящий ребёнок, который только что чуть не умер.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

Я прикусила язык.

Он пришёл ко мне с хлебом. После всего. После жара, удушья, страха. А я накинулась, как на пациента, который отказался от госпитализации.

— Прости, — сказала я мягче. — Я не ругаюсь. Я… тревожусь.

— Почему?

Странный вопрос.

— Потому что ты болен.

— Я жив.

Вот тут он был весь сыном Эйрика.

Та же невозможная упрямость. Только в маленьком, бледном, едва стоящем на ногах варианте.

За дверью зашуршало. Засов вдруг сдвинулся.

Я отступила.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся худой мальчик в длинной рубахе и накинутом на плечи меху. Лицо у него было бледное, щёки всё ещё горели пятнами. Волосы спутаны. На шее висел маленький молоточек — амулет. В одной руке он держал кусок тёмного хлеба, завёрнутый в ткань. В другой — маленький деревянный нож.

Я уставилась на засов.

— Как ты это сделал?

Хальвдан чуть поднял подбородок.

— Я знаю двери в своём доме.

— Конечно. Ещё бы ты знал, что после лихорадки нельзя бегать по холоду.

Он сделал шаг, покачнулся и тут же схватился за стену.

Я бросилась к нему.

Верёвка на запястье не дала подойти нормально. Я выругалась сквозь зубы, перехватила его свободной рукой и усадила на лавку.

— Сидеть.

Он хотел возразить, но закашлялся.

Сухо. Глухо. Слишком глубоко для шестилетнего ребёнка.

Я присела перед ним и приложила ладонь к его лбу.

Жар меньше, чем ночью. Но ещё есть.

— Кто разрешил тебе вставать?

— Я сам.

— Ошибка.

— Я хотел дать тебе хлеб.

Он протянул свёрток.

Я посмотрела на этот кусок. На его тонкие пальцы. На то, как он сжимал хлеб, будто это не еда, а важный дар, который надо донести любой ценой.

— Спасибо, — сказала я.

Он насторожился.

— Ты его съешь?

— Съем.

— Тебя кормили?

— Водой и лепёшкой.

— Хельга сказала, ведьмам много не надо.

— Передай Хельге, что ведьмы после ночной смены едят как волки.

Хальвдан моргнул.

— Ты правда ведьма?

— Нет.

— А сердца ешь?

— Только кашу. Если мне наконец её дадут.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

Потом уголок его губ дрогнул.

Не улыбка ещё. Тень улыбки.

И мне вдруг стало так больно, что пришлось опустить глаза.

Этот мальчик должен был лежать под присмотром, пить воду маленькими глотками и спать. А он тащил хлеб женщине, которую все называли ведьмой. Не потому что понимал, что я сделала. Не потому что мог защитить.

Просто потому что ребёнок помнил: кто-то сидел рядом с ним ночью, когда ему было страшно дышать.

— Хальвдан, — сказала я, — мне нужно тебя послушать.

Он сразу напрягся.

— Зачем?

— Проверить дыхание.

— Я дышу.

— Я заметила. Но хотелось бы, чтобы ты продолжал.

Он нахмурился, но позволил мне приложить ухо к его спине. Нормально послушать без фонендоскопа было невозможно, но хоть так. Вдох. Хрип. Ещё вдох. Не катастрофа. Но далеко не хорошо.

— Кашель есть?

— Немного.

— Пьёшь?

— Пиво не дали.

— И правильно. Воду?

Он поморщился.

— Вода плохая.

— Знаю. Но пить надо.

— Тора сказала, отвар лучше.

— Тора многое сказала. Ты будешь пить воду.

— Ты споришь с Торой?

— Я сегодня спорила с ярлом, старым жрецом, рыжебородым медведем и половиной дома. Тора в этом списке уже почти отдых.

Хальвдан снова посмотрел на меня тем серьёзным взрослым взглядом.

— Ты не боишься отца?

Я хотела соврать.

Сказать: нет, конечно.

Но он был ребёнок. А детям лучше не лгать там, где они и так видят правду.

— Боюсь.

— Но говоришь ему.

— Иногда страх не причина молчать.

Он задумался. Потом тихо сказал:

— Отец говорит, мужчина терпит.

— Иногда мужчина пьёт воду, когда у него жар, и ложится в постель, потому что лекарка сказала.

Хальвдан насупился.

— Я наследник.

— Наследники тоже умирают от глупости.

Он возмущённо вдохнул — и снова закашлялся.

Я подала ему чашу. Он попытался отвернуться.

— Пей.

— Не хочу.

— Мне тоже много чего не хочется. Например, быть связанной в сарае. Но мы оба сейчас будем делать неприятные вещи.

Он взял чашу двумя руками и сделал маленький глоток. Потом ещё один.

— Молодец.

Он нахмурился сильнее.

— Я не маленький.

— Не маленький. Упрямый.

— Как отец?

Я помедлила.

— Очень похоже.

Хальвдан опустил глаза на деревянный нож. Провёл пальцем по тупому лезвию.

— Он сердился?

— Когда?

— Ночью. Когда я умирал.

— Ты не умирал.

— Все думали.

Я села рядом с ним на лавку. Осторожно, чтобы не спугнуть.