— Ты и во сне споришь.

— Клевета.

— Хальвдан сказал, ты ночью сказала “кипятить”.

Я закрыла глаза.

— Боже. Даже подсознание занимается санитарным просвещением.

— Что?

— Ничего. Пусть кипятит.

Он коротко выдохнул.

Похоже на смех.

Почти.

Снег усилился. Крупинки уже не таяли на земле сразу. У стены появилась тонкая белая кромка. Фьорд темнел. Ветер становился острее.

Эйрик шагнул чуть ближе и поправил край плаща у моего плеча.

Движение было короткое.

Практичное.

Не нежность.

Не попытка взять.

Но я всё равно замерла.

Он тоже.

На миг между нами снова встала ледяная бухта. Его рука, которая могла приказать. Моя шея, которую могли утопить. Всё, что нельзя было вычеркнуть одним разговором у стены.

Он убрал руку первым.

— Прости, — сказал он.

Я резко посмотрела на него.

Слово прозвучало странно. Неловко. Будто он вытащил его из себя клещами.

— За плащ? — спросила я.

— За то, что коснулся без спроса.

Вот это уже было не просто странно.

Это было опасно.

Потому что человек, который начинает спрашивать границы там, где привык приказывать, меняет правила. А я не знала, готова ли к этому.

— Ладно, — сказала я тихо.

Не простила. Не приблизилась.

Просто признала, что услышала.

Он кивнул.

Мы ещё немного стояли молча.

Потом снизу донёсся крик. Не тревожный — рабочий. Кто-то звал Бьёрна. В большом доме хлопнула дверь. Пёс залаял один раз и замолчал.

— Пора, — сказал Эйрик.

— Да.

Я вернула ему край плаща.

Он не взял сразу.

— Оставь до дома.

— Я дойду.

— Знаю.

И снова не приказ.

Я устало вздохнула и оставила плащ на плечах.

— Вы сегодня необычно терпеливы.

— Я считаю зерно, страх и врагов. Терпение дешевле крови.

— Очень романтично.

Он посмотрел на меня.

— Что значит это слово?

Я замерла.

— Ничего полезного для зимы.

— Тогда потом.

Он сказал это так просто, что я едва не споткнулась.

Потом.

В этом мире, где смерть ходила слишком близко, слово “потом” звучало почти как роскошь.

Мы вернулись к дому вместе.

Люди смотрели.

Конечно, смотрели.

Вара в плаще ярла — прекрасная пища для сплетен, песен Кетиля и сердечного приступа Гудрун. Но если Эйрик это понимал, то не показал. Он только шёл рядом, а я старалась не думать, как это выглядит.

У двери он забрал плащ.

— Отдохни.

— Я должна проверить Сигурда.

— Потом.

— Если он снимет повязку…

— Бьёрн прибьёт его к лавке.

— Хорошо. Это почти медицинский надзор.

Я вошла в дом.

Тепло ударило в лицо. Дым, голоса, рыба, мокрая шерсть. Всё знакомое. Слишком знакомое уже.

Гудрун посмотрела на меня, на Эйрика за моей спиной, на моё лицо и ничего не сказала.

Это было страшнее любого вопроса.

Я хотела пройти к кладовой, но у бокового прохода услышала тихие голоса.

Один — мягкий, почти ленивый.

Асгейр.

Другой — тихий, сухой.

Хравн.

Я замерла.

— Орм глуп, — сказал Асгейр. — Я говорил тебе.

— Глупость полезна, когда её легко отрезать от руки, которая держала нож.

— Осторожнее, Хравн. Моя рука мне нравится.

Пауза.

Я стояла за перегородкой, не дыша.

— Ты видел их у стены? — спросил Хравн.

— Весь дом видел.

— Ведьма уже вошла туда, куда мечом не войти.

Асгейр ответил не сразу.

Когда заговорил, улыбки в голосе не было.

— Тогда придётся открыть другую дверь.

У меня похолодели пальцы.

Снег таял на моих волосах, капли стекали по шее под ворот платья. За стеной Волчий дом шумел, ел, жил, спорил о зиме.

А я стояла в тени и понимала: первый снег закрыл не только дороги.

Он закрыл нас всех внутри одного дома.

С людьми, которые уже начали выбирать, кого принесут в жертву, если зима окажется долгой.

Крик пришёл с фьорда.

Не женский. Не детский. Не тот, от которого в доме сразу хватаются за воду, ткань и чужие руки.

Мужской.

Длинный, рваный, сорванный ветром.

Я стояла в лечебной кладовой, меняла повязку Сигурду и как раз говорила ему, что если он ещё раз попытается чесать рану грязными пальцами, я привяжу его здоровую руку к лавке.

Сигурд открыл рот, чтобы возразить.

И не успел.

Снаружи ударил рог.

Один раз.

Потом второй.

Дом замер.

Гудрун, проходившая мимо с корзиной льна, остановилась так резко, что ткань едва не посыпалась на пол.

— Что это? — спросила я.

Сигурд сел.

Лицо у него изменилось.

Не испуг. Хуже. Узнавание.

— Корабль.

С улицы донёсся новый крик.

Потом лай Сколля. Потом уже голоса — много голосов сразу.

Я бросила грязную повязку в миску.

— Сидеть, — сказала Сигурду.

— Там наши.

— А у тебя рука с гноем. Будешь героически сидеть и не мешать.

Он хотел вскочить, но в дверях появился Бьёрн.

Снег таял у него на плечах. Лицо было тёмное.

— Вара. К причалу.

Я уже хватала свёртки ткани.

— Сколько?

— Не знаю.

Очень плохой ответ.

— Живые?

— Пока.

Ещё хуже.

Гудрун перехватила меня у выхода.

— Что нужно?

— Всё. Вода. Много. Кипятить. Ткань — рвать полосами. Мёд, если есть. Чистые чаши. Лавки освободить. Детей убрать. Хальвдана не выпускать.

— Уже.

Она повернулась к женщинам и рявкнула так, что большой дом ожил сразу. Люди задвигались. Кто-то схватил ведра, кто-то побежал к очагу, кто-то начал убирать шкуры с лавок.

Я выскочила наружу.

Снег стал гуще.

Он летел в лицо мокрыми хлопьями и тут же таял на коже. Двор превратился в грязную кашу. Люди бежали к фьорду, поскальзывались, кричали. Внизу, у причала, сквозь серый снег виднелся корабль.

Чёрный борт. Опущенный парус. Люди на веслах. Один человек стоял у носа, держась за канат, и махал рукой.

Корабль шёл криво.

Будто сам был ранен.

Эйрик уже был у спуска. Асгейр рядом. Хравна не видела, но знала: появится. Такие люди чувствуют кровь лучше ворон.

— Что случилось? — спросила я, подбегая.

Эйрик не посмотрел на меня.

— Стычка у Чёрного причала.

— Сколько раненых?

— Сейчас узнаем.

— Мне нужны люди. Не смотреть. Работать.

Теперь он повернулся.

— Кого?

— Бьёрн — держать самых буйных. Гудрун — вода и ткань. Тора — со мной. Аста — подавать. Сигрун — если может. Коль — если дома, пусть несёт железо, ножи, огонь. И кто-нибудь крепкий на носилки.

Асгейр чуть улыбнулся.

— Ты уже командуешь дружиной, лекарка?

Я даже не посмотрела на него.

— Если дружина истекает кровью — да.

Улыбка исчезла.

Эйрик коротко сказал:

— Сделать.

И люди побежали.

Корабль ударился о причал тяжело, боком. Кто-то выругался. Канаты бросили на берег. С борта первым спрыгнул сухой старик в мокром плаще. Ветер как будто высушил его лицо до кожи и костей. Светлые глаза щурились, будто даже снег был морской солью.

Свейн.

Я поняла по запаху раньше, чем по имени: смола, соль, мокрая шерсть, кровь.

— Ярл, — сказал он Эйрику.

— Сколько?

— Один уже у моря. Девять дышат. Двое плохо.

— Кто напал?

— Не сейчас, — сказала я.

Они оба посмотрели на меня.

Я поднялась на борт.

И всё остальное исчезло.

Кровь.

Запах ударил сразу: мокрое дерево, железо, рвота, холод, страх. На дне корабля лежали люди. Кто-то стонал. Кто-то молчал так, что хотелось не подходить. Один воин сидел, прижимая ладонь к шее. Кровь текла между пальцами. Другой держал живот и смотрел в небо. У третьего нога была вывернута под неправильным углом.

Массовый вызов.

Только без сирен, фонарей, раций, носилок, кислорода, врачебной бригады и дороги в больницу.