Потому что так правильно.

Потому что так учат.

Потому что если спасать того, кого нельзя спасти, умрут те, кого можно.

Все правильные слова.

Ни одно не помогало.

Эйрик стоял рядом. Не трогал. Не говорил, что всё хорошо. Спасибо ему за это. Если бы сказал — я бы, наверное, ударила.

Когда меня перестало трясти настолько, что я смогла выпрямиться, он подал мне чашу воды.

Я прополоскала рот и сплюнула в снег.

Красное пятно расползлось на белом.

— Ты спасла семерых, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— А помню одного.

Он молчал.

Снег падал на его плечи, на мои руки, на грязь у стены, на кровь, которую невозможно было смыть из головы.

— Его рана была смертельной, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Ты не могла…

— Знаю.

— Вара.

Я резко повернулась.

— Знаю, Эйрик. Я всё знаю. Я знаю, как это называется. Я знаю, почему выбрала других. Я знаю, что если бы осталась с ним, умер бы мальчишка с боком или тот, кому Бьёрн держал шею. Я знаю.

Голос сорвался.

Я сжала зубы.

— Просто знание не делает его менее мёртвым.

Эйрик смотрел на меня так, будто впервые видел не мой язык, не упрямство, не полезность.

А цену.

Настоящую.

Он медленно сказал:

— В моём мире такие решения принимает ярл.

— В моём — тот, кто первым стоит рядом с кровью.

— И как ты живёшь после?

Я усмехнулась.

Криво. Плохо.

— Плохо.

На этот раз он не стал спорить.

Мы вернулись внутрь не сразу.

Я умыла руки снегом. Бесполезно. Кровь въелась в кожу, в ногти, в складки пальцев. Потом всё равно пришлось мыть в горячей воде, но в тот момент мне нужно было хоть что-то холодное. Что-то, что возвращает тело обратно.

Когда я вошла в дом, разговоры стихли.

Не умерли, как при Эйрике.

Просто стали осторожными.

Люди смотрели на меня иначе, чем утром.

Не как на ведьму.

Не как на чудо.

Как на человека, который только что прошёл через их кровь и не сбежал.

Хрольв поднялся у стены.

Я остановилась.

Эйрик шагнул рядом, но я чуть подняла руку. Не надо.

Хрольв подошёл ко мне.

Лицо серое. Глаза красные. Он был старше Кнута на несколько лет, но сейчас казался мальчиком, который потерял того, за кого отвечал.

— Он звал тебя, — сказал он.

— Да.

— Ты слышала.

— Да.

Он сжал кулаки.

— Ты выбрала не его.

Я не отвела взгляд.

— Да.

Сигрун тихо выругалась у очага. Гудрун застыла с тканью в руках.

Хрольв сделал шаг ближе.

— Почему?

Я могла сказать: потому что его рана была несовместима с жизнью. Потому что внутреннее кровотечение. Потому что без хирургии никак. Потому что шансов не было.

Он бы не понял.

И не должен был.

Горе не обязано понимать медицину.

— Потому что другим ещё можно было помочь, — сказала я.

Он смотрел на меня долго.

Потом ударил кулаком в столб рядом с моей головой.

Дерево глухо треснуло.

Я не дрогнула.

Хотя хотела.

— Ненавижу тебя, — сказал он.

— Имеешь право.

Он отвернулся и ушёл к брату.

Только тогда я почувствовала, что ноги снова становятся ватными.

Гудрун подошла ко мне и сунула в руки чистую ткань.

— Иди умойся по-человечески. А то дети решат, что тебя ободрали.

— Я уже умылась.

— Значит, плохо.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Ты мне ещё нужна.

Да.

Снова это слово.

Нужна.

После полуночи раненые наконец уснули. Или перестали кричать. Иногда это почти одно и то же. Бьёрн сидел у мужчины с шеей и не отпускал повязку, хотя я уже трижды сказала, что можно ослабить. Сигрун дремала у лавки с переломом. Аста уснула прямо на полу, обняв корзину с чистыми тряпками. Тора ушла к телу Кнута, чтобы подготовить его.

Я собирала использованную ткань, когда у двери появился Свейн.

Он выглядел так, будто море выжевало его и решило выплюнуть обратно из уважения к старости. Волосы мокрые. Лицо в соли и саже. На руке повязка, которую он, конечно, сам себе намотал неправильно.

— Садитесь, — сказала я.

— Корабль стоит?

— Я не корабельщик.

— Значит, всё плохо.

— Садитесь, Свейн.

Он сел на лавку.

— Женщина, которая спорит с ярлом, похожа на лодку без вёсел, — сказал он, пока я разматывала его повязку. — Интересно, куда её вынесет.

— Сегодня вынесло в кровь по локоть.

— Море так и делает. Сначала зовёт, потом проверяет, не врёшь ли себе.

— У вас все говорят загадками после полуночи?

— Только старики. Молодые в это время стонут громче.

Рана у него была неглубокая. Порез по предплечью. Неприятный, но не страшный.

— Повезло, — сказала я.

— Нет. Я просто не лез туда, где мечи моложе меня.

Я промыла рану. Он даже не поморщился.

— Кто напал? — спросила я.

Свейн посмотрел на меня из-под седых бровей.

— Люди без флага. Но слишком ровно держали щиты для голодных разбойников.

— Значит, чьи-то люди.

— На море редко бывает ничьё. Даже мёртвые к кому-то принадлежат.

Он полез в мокрый мешок у пояса.

— Это нашли у одного из тех, кто не доплыл до берега. Я хотел отдать ярлу, но сначала подумал: у ведьмы глаза полезные.

— Лекарки.

— Море не слышит разницы.

Он положил на стол маленький свёрток.

Я развернула.

Внутри лежал обрывок ткани.

Красной.

Старой.

Плотной.

По краю — тёмное пятно, почти чёрное. И едва заметная нить, которой когда-то что-то было перевязано.

Горький запах поднялся сразу.

Слабый.

Но я узнала его раньше, чем успела испугаться.

Красная ткань из видения Лив.

Ткань, за которую её били у кургана.

Ткань, которая пахла смертью Рагнхильд.

Я подняла глаза на Свейна.

Он уже не улыбался.

— Видела такое? — спросил он.

Я сжала ткань в пальцах.

За стеной кто-то из раненых застонал. В очаге треснуло полено. Снег бился в дверь мягко, будто просился внутрь.

— Да, — сказала я. — Видела.

Свейн кивнул, будто услышал не ответ, а направление ветра.

— Тогда плохо, лекарка.

— Почему?

Он посмотрел на красный обрывок.

— Потому что море сегодня принесло не только раненых.

Он наклонился ближе и сказал тише:

— Оно принесло то, что кто-то очень давно пытался утопить.

К утру большой дом пах смертью сильнее, чем дымом.

Это был особый запах. Не кровь сама по себе — к ней я уже почти привыкла, хотя от этой мысли хотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. Не гной, не мокрая шерсть, не кислое пиво, которым кто-то пытался отпаивать раненого, пока Гудрун не отобрала чашу.

Смерть пахла тишиной.

Там, где ночью кричали, теперь шептали. Где звали воду, держали ткань, ругались, молились и стонали, теперь лежали люди с закрытыми глазами и серыми лицами. Живые тоже лежали серыми. Просто у них ещё поднималась грудь.

Я обходила их по кругу.

Сначала мужчина с раной на шее. Жив. Повязка промокла не насквозь, значит, кровь держалась. Бьёрн сидел рядом, будто его самого прибили к лавке. Глаза красные, борода в крови, но руку он держал там, где я велела.

— Можешь отпустить на пару вдохов, — сказала я.

— А если снова польёт?

— Тогда прижмёшь.

Он медленно убрал пальцы.

Кровь не пошла.

Бьёрн выдохнул так, будто только сейчас позволил себе стать человеком.

— Живучий, — сказал он.

— Пока.

— Ты всегда портишь хорошие слова?

— Это не я. Это медицина.

Он не понял, но кивнул так, будто всё равно согласен.

Дальше — перелом. Мужчина спал, сжав зубы даже во сне. Шина держалась. Нога распухла, но не страшнее ожидаемого. Потом мальчишка с раной в боку. Дышал часто, но ровнее. Потом плечо. Голова. Порезы. Ушибы. Чужая боль, разложенная по лавкам, как тяжёлая работа на день.