Семеро живых.

Я повторяла это про себя, как заклинание.

Семеро.

И один мёртвый.

Кнут лежал у дальней стены, отделённый от остальных шерстяным покрывалом. Тора уже омыла его лицо. Кто-то положил ему на грудь маленький нож. Наверное, чтобы не идти в смерть пустым. Или чтобы живым было легче думать, что там, за краем, человек не один.

Хрольв сидел рядом.

Он не спал.

Глаза у него были сухие. Это было хуже слёз. Сухое горе всегда ищет, кого ударить.

Я подошла не сразу.

Сначала проверила всех живых ещё раз. Потом вымыла руки. Потом убрала грязные ткани. Потом сказала Асте, чтобы она легла хоть на немного, и получила в ответ такой взгляд, будто я предложила ей бросить дом в огне.

Только после этого подошла к Кнуту.

Хрольв поднял голову.

— Не трогай его.

Я остановилась.

— Не буду.

— Теперь уже поздно, да?

Голос был тихий.

Очень ровный.

— Да.

Он усмехнулся.

Лицо не изменилось, только губы дёрнулись.

— Хорошо говоришь. Честно.

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Скажи, почему он.

Я закрыла глаза на один вдох.

Только один.

Потом открыла.

— Потому что его рана была слишком тяжёлой.

— А другие?

— У других был шанс.

— Значит, ты решила, что мой брат не стоит твоих рук.

— Нет.

— Нет?

Он поднялся.

В доме сразу стало тише.

— Ты подошла к нему. Он звал тебя. Ты сказала, что вернёшься. А потом ушла.

Слова били не хуже кулака.

Потому что были правдой.

— Я ушла, чтобы спасти тех, кого могла.

— А он?

— Я не могла спасти его.

— Ты не попробовала.

Гудрун сделала шаг к нам, но я чуть качнула головой.

Не надо.

Это мой долг. Не медицинский. Человеческий.

— Если бы я осталась с ним, — сказала я, — он умер бы всё равно. И ещё один или двое умерли бы рядом, пока я держала бы его за руку.

Хрольв смотрел на меня так, будто хотел разрезать каждое слово и найти внутри ложь.

— Ты так легко считаешь.

Вот это ударило глубже.

— Нет, — сказала я. — Нелегко.

— Но считаешь.

— Да.

В доме кто-то тихо охнул. Может, Сольвейг. Может, Аста.

Хрольв шагнул ближе.

— Тогда посчитай меня тоже. Сколько стоит брат? Сколько живых нужно, чтобы один мёртвый стал правильным?

Я молчала.

Потому что ответа на это нет.

В учебниках есть сортировка. В инструкциях есть порядок помощи. В отчётах есть “оказана медицинская помощь семи пострадавшим”. А вот такой вопрос туда никто не пишет.

Сколько стоит брат?

— Он не стал правильным, — сказала я наконец. — Он просто умер.

Хрольв вздрогнул.

Будто ожидал оправданий, спора, злости. А получил то, что и так лежало между нами под шерстью.

— Ты должна была соврать, — сказал он хрипло.

— Наверное.

— Сказала бы: боги взяли.

— Я не верю, что богам нужны мальчишки с распоротым животом.

На этот раз он ударил.

Не меня.

Столб рядом. Кулаком. Так сильно, что кожа на костяшках лопнула.

— Хрольв! — рявкнул Бьёрн.

Я схватила ткань со стола.

— Руку покажи.

Хрольв посмотрел на меня так, будто я окончательно сошла с ума.

— Что?

— Руку. Ты разбил костяшки.

— Да ты…

— Кнут умер. Ты пока нет. Поэтому руку.

В этом, наверное, было что-то чудовищное.

Или честное.

Хрольв тяжело дышал. Потом медленно протянул руку.

Я промыла ссадины. Он даже не поморщился. Смотрел поверх моей головы на тело брата.

— Ненавидь меня, если надо, — сказала я тихо. — Но не дай этой руке сгнить. Твоему брату от этого легче не станет.

Он отвёл взгляд.

— Ты ведьма.

— Сегодня мне уже всё равно, как это назвать.

— Ведьмы не плачут.

Только тогда я поняла, что по лицу текут слёзы.

Тихо. Без рыданий. Просто тело решило, что хватит держаться.

Я вытерла щёку плечом.

— Значит, плохая ведьма.

Он не ответил.

Но руку не отдёрнул.

У очага зашевелился Хравн.

Я не видела, когда он пришёл. Конечно. Такие люди появляются там, где горе уже готово, как сухая трава для огня.

Он стоял чуть в стороне, в тёмном плаще, с костяными подвесками на груди. Лицо спокойное. Даже сочувственное.

От этого хотелось облить его кипятком.

— Цена спасения всегда кровава, — сказал он.

Дом замер.

Я продолжала завязывать Хрольву повязку.

— Одного она оставила смерти, — продолжил Хравн мягко, — чтобы другие хвалили её руки. Так поступает не лекарка. Так поступает та, кто выбирает долги.

Хрольв напрягся.

Вот он. Момент.

Горе ищет врага. Хравн протягивает ему имя.

Я подняла голову.

— Ещё слово, и я попрошу Гудрун принести тебе воду.

Хравн чуть склонил голову.

— Чтобы исцелить?

— Чтобы ты наконец умылся. А то от тебя несёт чужими похоронами.

Кто-то судорожно втянул воздух.

Бьёрн кашлянул, и я почти была уверена: он скрывал смешок.

Хравн не изменился в лице.

Но глаза стали холоднее.

— Ярл позволяет многое женщине, которая не знает меры.

— Я знаю меру, — сказала я. — Семеро живых. Один мёртвый. И один годи, который пришёл не помочь, а разложить вину по удобным мискам.

— Вара, — сказал Эйрик.

Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Видимо, слышал достаточно.

Я замолчала.

Не потому что испугалась.

Потому что знала: если продолжу, Хравн выиграет. Не спором. Толпой.

Эйрик подошёл ближе.

— Хравн, если пришёл молиться над Кнутом — молись. Если пришёл говорить о ведьмах, выйди.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Люди должны понимать, почему смерть пришла в дом.

— Смерть пришла на корабле после стычки.

— А красная ткань? — спросил Хравн.

У меня похолодели пальцы.

Свейн.

Ткань.

Кто сказал Хравну?

Я посмотрела на старого кормчего. Он сидел у стены, пока я обрабатывала его руку. Лицо у него стало каменным.

Эйрик тоже заметил.

— Какая ткань? — спросил он.

Хравн мягко улыбнулся.

— Разве лекарка не сказала тебе?

Все взгляды повернулись ко мне.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я могла солгать.

Сказать: не знаю. Никакой ткани. Старый Свейн бредил, я была уставшая, ничего важного.

Но красная ткань была слишком важна.

И слишком опасна, чтобы прятать её дальше одной.

— Сказала бы, — ответила я. — Когда перестала бы держать живых от смерти.

Хравн едва заметно склонил голову.

— У тебя всегда есть причина, чтобы скрывать.

— У вас тоже. Только мои причины обычно дышат.

Эйрик протянул руку.

— Покажи.

Я пошла в кладовую.

Ноги были ватными. Внутри всё снова звенело: горький запах, красная ткань в снегу, Лив на коленях, рука с серебряным кольцом. Я достала свёрток из-под чистой ткани и вернулась.

Дом молчал.

Я развернула обрывок на столе.

Красная ткань смотрелась в дымном утреннем свете почти чёрной. По краю — старое пятно. В углу — грубый шов красной нитью, темнее самой ткани. Запах поднялся слабый, но узнаваемый.

Горечь.

У меня сразу сжало горло.

Тора подошла ближе. Один вдох — и её лицо изменилось.

Не сильно.

Но я видела.

— Ты знаешь запах, — сказала я.

Она не ответила.

Эйрик посмотрел на неё.

— Тора.

Старая знахарка сжала губы.

— Горькие травы пахнут похоже.

— Какие? — спросила я.

— Многие.

— Какие давали Рагнхильд?

Тишина стала тяжёлой.

Хравн тихо сказал:

— Мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу.

— А к отравленной чаше можно было? — спросила я.

Он впервые посмотрел на меня без улыбки.

Эйрик положил ладонь на стол.

Не ударил. Просто поставил.

И разговоры, которые начали подниматься, снова умерли.

— Откуда ткань? — спросил он.

Свейн поднялся.