— У одного из нападавших. Не у наших. Я нашёл, когда снимали с него пояс и ножи. Он держал её завязанной под рубахой, у груди.

— Как оберег? — спросил Асгейр.

Он тоже был здесь.

Конечно.

Стоял у боковой балки, бледный после бессонной ночи, но всё ещё красивый, собранный, с голосом, который умел звучать разумно.

— Или как знак, — сказал Свейн.

Асгейр чуть поднял брови.

— Знак чего? Старой тряпки?

Я посмотрела на него.

— Если тряпка старая, зачем носить её у сердца?

Он улыбнулся.

— Люди странны. Ты должна была привыкнуть.

— Я привыкла к тому, что странные вещи обычно кому-то нужны.

Эйрик взял ткань двумя пальцами.

— Ты видела её в памяти Лив?

— Да.

Теперь уже никто не засмеялся.

После Орма, кольца и кургана слово “память” стало звучать иначе. Не безопаснее. Просто серьёзнее.

— Лив бежала со свёртком красной ткани, — сказала я. — Её догнали. Ударили. Потом она прятала под камнем другое. Возможно, то, что было завернуто в эту ткань.

— Что? — спросил Бьёрн.

— Не знаю.

— А запах? — спросил Эйрик.

Я посмотрела на Тору.

Та отвернулась.

— Горький. Такой же был на мешочке Лив. Такой же Хальвдан помнит у чаши Рагнхильд.

Хравн сделал шаг вперёд.

— Ребёнок помнит страх, не чаши. Женщина из чужой тени плетёт верёвку из бреда, и ты позволяешь ей затянуть её на горле дома.

Эйрик медленно поднял взгляд.

— Осторожнее, Хравн.

— Я осторожен, ярл. Именно поэтому говорю сейчас. Ночь у кургана. Орм под стражей. Нападение на корабль. Мёртвый воин. Красная ткань. И в центре — она.

Он указал на меня.

Не резко.

Почти мягко.

От этого люди посмотрели.

Не все. Но многие.

В их глазах была не ненависть.

Усталость.

Страх.

Страх всегда ищет простую форму.

Ведьма подходит идеально.

Хрольв вдруг сказал:

— Она не убила Кнута.

Все повернулись к нему.

Он стоял у тела брата, держал перевязанную руку у груди и смотрел не на меня — на Хравна.

— Она бросила его, — сказал он. — И я буду ненавидеть её за это. Но она не убила его.

У меня перехватило дыхание.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Горе путает слова.

— Нет, — сказал Хрольв. — Горе их чистит.

Бьёрн тихо хмыкнул.

Сигрун, сидевшая у раненого с переломом, подняла глаза. На лице у неё мелькнуло что-то похожее на уважение.

Хравн замолчал.

Потому что у мёртвого брата есть власть, которой нет у лекарки.

Эйрик свернул ткань обратно.

— Это будет храниться у меня.

— Нет, — сказала я.

Вот теперь все снова посмотрели на меня.

Да, Варя. Отличный момент спорить с ярлом при полном доме, свежем трупе и Хравне, который только и ждёт, когда ты сама поднесёшь ему верёвку.

Но остановиться не получилось.

— Если вы спрячете её, она исчезнет, как свёрток под камнем.

Эйрик подошёл ближе.

— Ты обвиняешь меня?

— Я говорю, что улики здесь слишком часто ходят без ног.

Свейн коротко рассмеялся.

— Хорошо сказала.

Эйрик не смеялся.

— Что предлагаешь?

— Ткань должна видеть не только я. Вы. Тора. Гудрун. Свейн. Бьёрн. И Коль, если надо понять, чем она была перевязана или где могла храниться.

— Коль кузнец, не ткач, — сказала Гудрун.

— Зато он умеет смотреть на вещь, а не на страх вокруг неё.

Гудрун подумала.

— Сигрун разбирается в ткани.

Сигрун подняла голову.

— С чего это?

— Ты три зимы торговалась за полотно лучше меня.

— Это не значит, что я хочу лезть в ведьмину тряпку.

— Хочешь или нет — не спросила.

Сигрун закатила глаза, но встала.

Тора наконец сказала:

— Я посмотрю травы.

Все замолчали.

Она посмотрела на меня.

— Не потому что ты права.

— Конечно.

— Потому что если ты ошибаешься, это тоже нужно знать.

— Меня устроит.

Эйрик сжал ткань в руке.

— Хорошо. До вечера. В кладовой. Без Хравна.

Хравн улыбнулся.

— Значит, годи больше не место там, где говорят о смерти?

Эйрик повернулся к нему.

— Ты сам сказал: мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу. Значит, разговор о ней будет без толпы.

Это было почти красиво.

Опасно красиво.

Хравн поклонился.

— Как скажешь, ярл.

Но уходя, он посмотрел на меня.

И я поняла: сегодня он не проиграл.

Он просто оставил семя.

Кнут мёртв. Орм ранен. Корабль истекает кровью. Красная ткань пришла из моря. А ведьма снова в центре.

Люди будут думать об этом ночью.

А ночью страх растёт быстрее плесени.

День тянулся тяжело.

Мы с Торой, Гудрун, Сигрун и Свейном сидели в лечебной кладовой, пока за дверью стражник прогонял слишком любопытных. Эйрик стоял у стены. Бьёрн у двери. Асгейра не пустили. Он улыбнулся и ушёл, но перед этим сказал:

— Тайны любят тесные комнаты. Там они быстрее душат.

Никто не ответил.

Красную ткань разложили на чистой доске.

Я смотрела на неё и старалась не провалиться в видение. Не хватало ещё упасть лицом в улику.

Сигрун тронула край.

— Хорошая шерсть. Не из нашего дома.

— Почему? — спросила я.

— Нить плотнее. Красили не здесь. У нас такой цвет быстро вымывается. Этот держится.

Свейн кивнул.

— Южный берег. Или дальше. У людей Хакона видел похожие плащи.

Имя легло на стол, как новый нож.

Хакон.

Будущий союз.

Будущая невеста.

Будущая проблема, о которой я ещё не знала достаточно, но уже не любила.

Эйрик не изменился в лице.

— Уверен?

— Нет, — сказал Свейн. — Но если бы море спросило моё старое мнение, я бы сказал: ткань пришла не с севера.

Тора тем временем растерла крошку засохшего пятна между пальцами. Понюхала. Потом помедлила и коснулась языком.

— Не смейте! — резко сказала я.

Она подняла брови.

— Я делала это до твоего рождения.

— И чудом дожили.

— Девочка…

— Если это яд, вы сейчас очень глупо проверяете моё терпение.

Гудрун тихо сказала:

— Тора.

Старая знахарка отвела взгляд первой.

Значит, тоже испугалась.

— Там была чемерица, — сказала она наконец. — И ещё что-то. Горький корень. В малой мере дают от боли. В большой — сердце путается.

У меня похолодела спина.

— Рагнхильд давали такое?

Тора молчала.

— Тора.

Она посмотрела на Эйрика.

И вдруг стала совсем старой.

— Я давала от боли. Не столько.

— Кто ещё мог дать? — спросил он.

— Любой, кто имел чашу в руках.

— И кто имел?

Тора закрыла глаза.

— Слишком многие.

Нет.

Не ответ.

Но уже дверь.

Эйрик отвернулся к огню.

Я видела, как на его шее напряглась жила.

— А нападение? — спросила Сигрун. — Почему у одного из напавших была ткань, связанная с Рагнхильд?

— Потому что кто-то вынес её из дома, — сказала я. — Или получил после. Или носил как доказательство, которое не должен был потерять.

— Доказательство чего? — спросила Гудрун.

Я посмотрела на тёмное пятно.

В голове вспыхнуло: Рагнхильд, горечь во рту, Лив у кургана, Орм с кольцом, Хравн в тени, Асгейр с улыбкой.

Слишком много нитей.

Но одна была ясной.

— Что смерть Рагнхильд была не судьбой.

В кладовой стало так тихо, что было слышно, как за стеной кашляет один из раненых.

Эйрик поднял ткань.

— До прихода Хакона об этом не говорит никто.

— Прихода кого? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

И в этот момент снаружи ударил рог.

Не тревожный, как вчера.

Другой.

Длинный. Торжественный.

Гудрун резко выпрямилась.

— Гости.

Свейн подошёл к маленькому оконцу, отодвинул край кожи и выглянул наружу.

Снег всё ещё падал, но сквозь белую пелену у причала виднелся новый корабль.

На носу — щит с чёрной птицей на светлом поле.