Эйрик подошёл ближе. Свет из двери падал ему на лицо, но глаза всё равно оставались серыми, холодными.

— Мой сын жив. Поэтому ты тоже жива.

— Как щедро.

— Не испытывай моё терпение, Лив.

Имя ударило хуже пощёчины.

— Я не Лив.

— Тогда тебе придётся объяснить, кто ты.

Я хотела сказать: Варвара Соколова. Двадцать девять лет. Фельдшер скорой помощи. Не ведьма. Не ваша пленница. Не чья-то Лив.

Но вокруг был дымный дом. У двери стояла стража. На запястье была верёвка. А возле очага спал ребёнок, ради которого я только что торговалась со смертью.

И впервые за всё это безумие я поняла: если хочу выжить, правды здесь будет мало.

Хравн прошёл мимо меня к выходу. На мгновение остановился.

Его голос был тихим, почти ласковым:

— Иногда боги оставляют ведьму жить, чтобы увидеть, кого она погубит следующей.

Он ушёл.

А я осталась сидеть на полу, под чужим плащом, со связанными руками и чужим именем, которое теперь могло стоить мне жизни.

Меня вывели из большого дома, когда Хальвдан снова уснул.

Не сразу. Сначала я ещё пыталась объяснить Торе, что мальчику нельзя давать тяжёлый отвар, пока он плохо глотает. Что воду надо кипятить. Что меха не возвращать. Что если губы снова начнут синеть — звать меня сразу, не после молитв, не после споров, не когда “боги решат”.

Тора слушала с лицом человека, который предпочёл бы затолкать меня обратно в ледяную бухту, но запоминала.

Это было уже кое-что.

Эйрик стоял рядом молча. На мне всё ещё был его плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий дымом, мокрой шерстью и железом. Я старалась не думать, что без него меня бы уже трясло от холода так, что зубы стучали бы на весь дом.

Потом он сказал:

— Увести её.

И всё.

Никакого спасибо. Никакого “ты спасла моего сына”. Никакого “простите, что чуть не утопили”.

Хотя, конечно, на последнее я особо не рассчитывала.

Верёвку на запястье держал уже не рыжебородый. Другой воин — моложе, широкоплечий, с пустым лицом. Он не грубил, но шёл так, будто ведёт опасного зверя.

— Я должна быть рядом, если ему станет хуже, — сказала я Эйрику.

Он повернул голову.

— Будешь рядом.

— За дверью с верёвкой?

— Живая.

Вот и весь разговор.

Меня провели мимо очага, мимо женщин, которые теперь смотрели не так, как ночью. Страха меньше не стало, но в нём появилась трещина. Они видели, что Хальвдан дышит. Видели мои руки на его лбу, воду, мокрую ткань, рассвет.

И всё равно отступали, когда я проходила.

Ведьма, которая спасла ребёнка, всё равно оставалась ведьмой.

На улице было серо и сыро. Рассвет только расползался над поселением, цепляясь за крыши и дым. Воздух после дома казался острым, чистым до боли. Я вдохнула — и закашлялась.

Меня отвели не далеко. К низкой пристройке у большого дома, где пахло старым сеном, кожей и холодной землёй. Внутри было темно. Щели в стенах пропускали ветер. В углу стояла лавка, на полу — грязная шкура, рядом пустое ведро.

Очень мило.

Почти палата интенсивной терапии.

Воин толкнул меня внутрь. Не сильно, но я всё равно пошатнулась. Ноги держали плохо. Всё тело после ночи стало ватным, чужим.

— Сидеть, — сказал он.

— А если Хальвдану станет хуже?

Он посмотрел на меня без выражения.

— Позовут.

Дверь закрылась.

Снаружи заскрипнул засов.

Я постояла посреди темноты, глядя на щели между досками.

Потом медленно села на лавку.

И только тогда меня накрыло.

Не красиво. Не драматично.

Просто руки начали трястись. Потом плечи. Потом зубы. Я прижала ладони к лицу, но не помогло. Внутри всё дрожало так, будто я всё ещё стояла у воды, и рыжебородый тянул меня вперёд.

Я спасла ребёнка.

Меня всё равно заперли.

Я не знала, где я.

Я не знала, кто такая Лив.

Я не знала, живо ли моё настоящее тело. Или оно лежит сейчас где-нибудь в разбитой машине, а мама звонит, звонит, звонит — и никто не берёт.

— Хватит, — сказала я себе шёпотом.

Голос прозвучал чужим.

Я подняла голову.

В пристройке было слишком темно, чтобы нормально рассмотреть себя, но у двери стояла старая медная миска с мутной водой. Наверное, для скота или для тех, кто не заслужил чистой чаши. Я потянулась к ней, поморщившись от боли в запястье.

Вода дрогнула.

В ней появилось лицо.

Не моё.

Худое. Бледное. Скулы острее, чем у меня. Глаза серо-зелёные, огромные от усталости и страха. На виске тёмный синяк. Губа разбита. Волосы длинные, спутанные, русые с рыжим отливом, совсем не мои тёмно-русые, которые я всегда собирала резинкой, чтобы не мешали на вызовах.

Я смотрела на неё.

Она смотрела на меня.

— Нет, — прошептала я.

Вода дрогнула от моего дыхания, лицо расплылось.

Я резко отшатнулась и ударилась спиной о стену.

Чужое тело.

Чужое лицо.

Чужое имя.

Лив.

Я посмотрела на руки. Вчера — нет, не вчера, в другой жизни — мои пальцы были короче. На правой руке маленький шрам от разбитой ампулы. Здесь его не было. Зато на запястьях — старые следы верёвок, не только свежие. На предплечье — бледный ожог, неровный, будто когда-то кожу прижгли железом или кипятком.

Мне стало дурно.

Я обхватила себя руками и стала дышать медленно. Как учили пациентов с паникой. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Не помогало.

Тогда я сосредоточилась на фактах.

Факт первый: я жива.

Факт второй: меня зовут Варвара Соколова.

Факт третий: в этом мире меня считают Лив Торстейндоттир.

Факт четвёртый: ребёнок ярла жив благодаря мне.

Факт пятый: если я сейчас развалюсь, это никого не спасёт. Особенно меня.

За дверью послышались шаги.

Я замерла.

Засов скрипнул. В щель просунулись сначала руки с деревянной чашей, потом рыжеватая голова.

Девушка.

Совсем молодая. Лет восемнадцать. Невысокая, с веснушками и быстрыми глазами. Она проскользнула внутрь так тихо, будто всю жизнь училась быть незаметной.

— Вода, — сказала она.

Поставила чашу на пол и хотела тут же уйти.

— Подожди.

Она застыла.

— Как тебя зовут?

Девушка посмотрела на дверь, потом на меня.

— Аста.

Имя прозвучало осторожно, как украденная вещь.

— Аста, — повторила я. — Я не причиню тебе вреда.

Она хмыкнула. Очень тихо.

— Это обычно говорят те, кто может.

Умная.

— Ты служишь в доме?

— Я трэл.

Я уже слышала это слово. Поняла смысл — рабыня. Зависимая. Та, чьё слово почти ничего не стоит.

В груди неприятно сжалось.

— Ты можешь рассказать мне, кто такая Лив?

Аста посмотрела на меня так, будто я попросила её сунуть руку в огонь.

— Ты.

— Нет. Я не она.

— Тогда ты говоришь, как безумная.

— Возможно.

Она чуть наклонила голову. Быстрые глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по верёвке.

— Лив тоже в последние дни говорила странно.

Я медленно выпрямилась.

— Что значит “в последние дни”?

Аста снова посмотрела на дверь.

— Мне нельзя говорить.

— Мне утром могли не дать дожить до этих разговоров. Так что давай считать, что правила уже немного испортились.

Уголок её губ дрогнул, но улыбкой это не стало.

Она присела на корточки у стены, не подходя близко.

— Лив Торстейндоттир. Дочь Торстейна.

— И?

— Торстейн предал Волчий дом.

Слова упали между нами тяжело.

— Как предал?

— Говорили, он показал врагам тропу через перевал. Из-за него погибли люди ярла. Его род наказали.

— Убили?

Аста молчала.

Этого хватило.

Я сглотнула.

— А Лив?

— Её оставили.

— Из милости?

Аста посмотрела на меня почти с жалостью.

— Здесь милость редко ходит одна. Чаще с верёвкой.

Я невольно опустила взгляд на своё запястье.

— Её держали в доме?